Но почему-то даже воспоминания о прошлом сейчас ощущались не так тяжело, как мысли о Харри. Где он? Если его заперли в карцере – это хуже всего. Харри – омега. Мужчина-омега. И осталось всего пара недель до того, как его с головой накроет волна гормонов, заставляющая буквально лезть на стены от желания насадиться на чей-нибудь член. У омег-женщин все как-то попроще… Максимум неудобств – это повышенный интерес к альфам и мягкий призывный запах. Не такой сбивающий с ног, как источал Харри. Других неповязанных мужчин-омег Винс никогда не встречал и не знал, были ли они таким же оружием массового поражения.
Вздрогнув, Винс вспомнил первый раз, когда Харри пришел к нему. После первой течки, которую они пережили в топливном отсеке, Харри не разговаривал с Винсом: впрочем, тут ничего нового не было, хоть Винсу и хотелось, чтобы все было по-другому. Когда через месяц Харри вломился в его каюту и приказал трахнуть себя, Винс засмеялся ему в лицо. Он глумился, отыгрываясь за все, что успел пережить, почти не замечая, что испарина на коже Харри становится все более заметной, что по его телу то и дело пробегает дрожь, что запах Харри заполняет все пространство каюты, становясь почти плотным. А потом Харри стало больно. Он скривился, сгорбился, как будто изнутри его что-то ударило. Винс тогда ужасно испугался, а произошедший между ними диалог, пожалуй, меньше всего претендовал на то, чтобы называться романтичным: «Не вздумай подыхать у меня в каюте, избалованный ты кусок свинобатареевого дерьма с золотой ложкой в заднице! – Или ты меня выебешь прямо сейчас, или вся академия узнает, что ты спутался с омегой-мужиком».
Уже укладывая Харри на бок и сдирая с него штаны, Винс услышал: «Попробуешь поставить на мне метку – все зубы с твоей уродливой головы выбью, осел рудовой».
Привычное оскорбление царапнуло непривычно сильно, хотя, впервые оказавшись в Центруме, Винс слышал эти слова, летящие в спину, довольно часто. Сначала он не понимал, что они значат: рудовые ослы на Деладе и на других промышленных планетах ценились, они могли вывозить из шахт за раз по триста фунтов камней, отлично видели в темноте и умилительно прядали золотистыми бархатными ушами, когда Винс гладил их по шее. Что ж, со временем Винс понял, почему его так называют. Его и остальных ребят, кто был далек от столичного лоска.
Он тогда очень хотел сделать Харри больно, унизить его, но не смог. Нельзя обижать того, кто от тебя зависит, кто дрожит в твоих руках и кто тянется к тебе всем телом. Хотя дело было не только в этом.
Тренировочный зал сейчас, после того, как пробили две склянки ночной вахты, был пуст, верхний свет не горел. Винс стоял над симулятором пульта управления корабля и пытался научиться наводить орудия на цель с точностью до дюйма: ему уже послезавтра предстоит продемонстрировать свои умения перед экзаменационной комиссией, а все, на что Винс способен – шестнадцать дюймов точности. Не слишком большая погрешность, если Винс собирается палить по линкорам республиканцев ядерными пушками, но огромная, если он хочет задеть их крохотные и имеющие сложную форму разведывательные аппараты.
Сейчас Винс, до боли закусив губу, настукивал на клавишах навигационной системы код. Он пытался прицелиться в низкоорбитальный аппарат, зависший над проекцией планетки КВМ-18. «Ошибка!» мигнула в очередной раз красная надпись, и Винс едва не саданул по клавиатуре кулаком.
Он уже собирался запустить программу снова и выгрузить новый блок траекторных измерений, когда за его спиной раздался мягкий голос:
– Ты используешь не те данные.
Подпрыгнув на месте, Винс обернулся и остолбенел. Рядом стоял Харри. Его лица было не видно из-за приглушенного света, но Винс все равно узнал его по голосу, по едва заметному мягкому запаху и серпент разбери еще по чему.
– Эдертон, – откашлялся Винс. – Вернулся с каникул.
– Ага, – легко согласился Харри и шагнул вперед. – Мне там сказали, что я обещал помочь своему другу подготовиться к экзамену по наведению.
Застегнутый на все пуговицы, причесанный волосок к волоску, спокойный и изрядно потрепанный. Бледный, с впалыми щеками, с глубокими тенями под глазами и с желтым синяком на скуле.
– Где тебя серпенты носили? – буркнул Винс, отворачиваясь к клавиатуре.
– Не твое дело. Ну ты же неправильно все делаешь! – Харри подошел ближе и встал почти вплотную за спиной Винса. От этого по коже пробежали мурашки, а волоски на затылке встали дыбом.
– А ты, конечно, знаешь лучше? – язвительно произнес Винс.
– Конечно, лучше, меня с пятнадцати лет в лицее этому учили. Отойди, Авило, толку от тебя как от рудового осла молока.
Харри втиснулся в узкое пространство между Винсом и клавиатурой. Винс нахмурился. Что-то было неправильное в Харри. В запахе или в позе… но мозг, измученный переживаниями последних дней, отказывался выдавать информацию.
Тем временем пальцы Харри, длинные и крепкие, мужские, с ногтевой пластиной аккуратной формы, сводящей Винса с ума, как и все остальное в Харри, затанцевали над клавиатурой:
