Я как-то попробовала завести об этом разговор со своими туалетными конвоирами, как я их называла про себя, но те словно воды в рот набрали. А когда я попыталась действовать чуть более активно и напористо, один из них расчехлил оружие, и я просто сдалась. Люди Красной Лилии, казалось, в принципе не понимали смысл и предназначение вербального общения. Они были такие же, как те альфы, которые никогда мне не нравились. Только если мои сородичи в качестве первого и последнего аргумента использовали свой запах, отбивающий у оппонента желание спорить или сопротивляться, то не-бестии предпочитали задействовать оружие. Таковы были правила игры для всех — у кого сила, тот и прав.
Кажется, это произошло на третий день. В смене дня и ночи я могла ориентироваться лишь на выключающийся верхний свет, но в то же время не могла быть уверена, что он не отрубается, например, каждые семь или восемь часов, сбивая меня с толку. С другой стороны, это бы уже походило на какой-то садистский психологический эксперимент, смысла в котором для людей Сэма было немного. Я думала обо всем этом куда дольше, чем следовало бы — о том, возможно ли каким-то образом замерить точное время между включением и выключением света. Даже пыталась считать про себя, но, сбившись где-то на второй тысяче, осознала, насколько бесполезной и глупой была вся затея. От безделья и отсутствия впечатлений мозг буквально начинал пожирать сам себя заживо, и я уже неоднократно ловила себя на том, что пытаюсь на глаз определить толщину идущих вдоль стены труб или высчитываю площадь поверхности своего матраса. И в сравнении с мыслями о том, что сейчас происходит с Йоном, или воспоминаниями о Мартише это было, пожалуй, почти умиротворяющее времяпрепровождение.
Так или иначе, после того, как свет сперва погас на несколько часов, а затем включился в третий раз, я услышала постепенно нарастающие шум и ругань за стеной. Инстинктивно забившись в угол и прижав колени к груди, я наблюдала за тем, как тяжелая железная дверь моей импровизированной камеры сперва вздрогнула от поворота ключа, а затем нехотя приоткрылась, и внутрь ввалилось нечто, что я сперва приняла за какой-то куль с тряпьем или что-то подобное. Лишь спустя пару секунд мои глаза распознали в этой бесформенной куче чье-то тело, но мой нос их опередил, и я бросилась вперед, не понимая толком, что именно вижу.
— Йон!
Он был без сознания, и его одежда была мокрой от крови. Мне показалось, что я даже чувствую что-то ощутимо упругое и скользкое, барахтающееся в его порванной одежде на уровне живота, но моей выдержки не хватило на то, чтобы визуально удостовериться в своих подозрениях. Я просто стиснула его руку, прижав к себе тяжелую горячую голову альфы и ощущая, как слезы наперегонки катятся по щекам. На какое-то мгновение мне показалось, что наша сила не действует — что уже слишком поздно или что раны слишком серьезные даже для нее, — но потом я почувствовала, как его дыхание стало легче. Уходя, его боль просачивалась сквозь меня, но я принимала ее с готовностью, почти с радостью, ведь это означало, что ему становится легче.
— Закончила? — по прошествии пары минут сухо поинтересовался один из тех, кто принес его.
В эту секунду я осознала, что просто физически не могу отпустить Йона. Одна мысль о том, что его снова отнимут, снова будут мучить, избивать и терзать где-то, пока я заперта здесь и ничего не могу сделать, словно заливала мне в голову расплавленный свинец, пожирающий все на своем пути. В тот момент мне показалось, что я скорее позволю убить себя, чем разожму руки, которыми прижимала его к себе. У меня не осталось ни рычагов давления, ни хитрых планов, ни даже моей хваленой гордости. Все, что я могла, это просить.
— Пожалуйста, — прошептала я, подняв на стоящих в дверях членов банды мокрое от слез и запачканное кровью любимого лицо. — Пожалуйста, оставьте его со мной хоть ненадолго. Я умоляю вас.
Они неуверенно переглянулись, словно спрашивая друг у друга, кто готов взять на себя ответственность за это решение. Наконец, поразмыслив, один из них пришел к выводу:
— Да ну куда они денутся-то отсюда…
— Может, все-таки у Кадо спросишь? Это же его зверюшки, — воспротивился второй, поглядывая на Йона с таким выражением лица, будто совсем не хотел увидеть его снова на ногах.
— Тут все равно не ловит, — напомнил ему первый. — Ладно, запри их пока, я быстро.
Дверь захлопнулась, и мы снова остались вдвоем. Альфа так и не пришел в сознание, но я чувствовала, что его жизнь вне опасности. Я даже представить не могла, сколько именно ран на его теле наша связь сейчас исцелила, но ощущала неприятную вязкую тяжесть и холод в собственных конечностях. У меня кружилась голова, перед глазами плыли цветные пятна и во рту ощущалась вязкая сухость. Это было неправильно. Все это. Невозможно было раз за разом требовать у судьбы чудес подобного уровня, ничего не отдавая взамен. Закатав собственный рукав, я шумно сглотнула, ощутив, как внутри словно что-то оборвалось.
