— Тебе нет смысла так изводить себя. Под действием лекарств он, скорее всего, проспит до завтрашнего утра. Милая, на тебе лица нет. — Я видела глубокое понимание и сочувствие в ее красивых темных глазах, но не могла заставить себя покориться им. Это казалось немыслимым.
— Мне не станет лучше без него, — тихо произнесла я. — Я хочу быть рядом с ним, понимаете? Мне это нужно.
Старшая омега с печалью вздохнула, но спорить больше не стала и позволила мне вернуться к Йону. Мы так и оставили его в комнате Никки, благо что та теперь была свободна. Когда я, осторожно прикрыв за собой дверь, вошла, мой альфа спал. Сон его был беспокойным — он уже сбил на пол одеяло, а простынь под ним свернулась почти в идеальный жгут. Я не хотела знать, что ему снится, но его сны все равно осаждали меня мутными неясными образами, заливая горечь и смрад внутрь моей головы.
— Все будет хорошо, слышишь? — едва слышно проговорила я, подойдя к нему и присев рядом на кровать. — Я не согласна с иным раскладом. Священники нас не подчинили, бандиты не убили, так что и дурацкий вирус ничего нам не сделает. Я слишком люблю тебя, чтобы отдать ему. Ты только мой, а я — твоя. Мы принадлежим друг другу, и никто больше не встанет между нами.
Я сжала его влажную от пота руку и с некоторым облегчением подумала о том, что она уже не такая горячая. Жаропонижающее начало действовать.
— Ты обязательно поправишься, любимый, — прошептала я, вытягиваясь рядом с ним на кровати и обнимая одной рукой. — Этот гнусный докторишка сказал, что бывают случаи, когда организм сам побеждает заразу. А ты у меня такой сильный, так что обязательно справишься. — Я притянула к себе его руку и поцеловала костяшки его пальцев. От звука моего голоса и, возможно, от моего запаха альфа расслабился, стал дышать медленнее и глубже, и я ощутила, как осаждавшие его фантасмагорические видения отступили, дав место чему-то более светлому и спокойному.
Кажется, я тоже задремала, потому что в следующий раз, когда открыла глаза, то обнаружила, что Йон уже проснулся и внимательно на меня смотрит, а комната тонет в блекло-серых сумерках. За большим окном медленно падал снег, и мне вдруг на несколько секунд представилось, что я проспала много-много дней и мой альфа каким-то чудесным образом исцелился. И теперь все обязательно будет хорошо.
— Как ты? — шепотом спросила я.
— Мне как будто стало немного легче, — отозвался он, гладя пальцами мое лицо. — Кажется, мне снилось что-то плохое, а потом ты пришла и… кошмары отступили.
— Тебе снилась арена? — осторожно уточнила я, поуютнее устраиваясь у него в объятиях.
— Нет, — коротко ответил альфа. — Мне снилась мама. И та ночь, когда… все произошло.
Я не нашлась что ответить. Сегодня мне не хотелось спрашивать его о прошлом, но он внезапно решил рассказать сам.
— Я пришел из школы достаточно поздно в тот день, а она… была не одна. — Когда он заговорил об этом, его взгляд стал пустым и каким-то отстраненным, словно сейчас был направлен не на меня, а куда-то в прошлое. Его голос звучал негромко, но все равно полностью заполнял собой пустую комнату, преображая пространство вокруг, и мне казалось, что я вместе с ним повторяю тот путь в несколько шагов от входной двери, что разделил его жизнь на до и после. — Я всегда понимал это по запаху и старался сразу проскочить к себе в комнату. Но в тот день… что-то было не так. Что-то было совсем не так. Я чувствовал запах ее возбуждения, но он смешивался с другим. С плохим запахом. Я не хотел идти туда, но ноги… как будто сами понесли меня в ее спальню. Когда я открыл дверь, она все еще… все еще была на нем, а он…
— Йон, не надо, — прошептала я, ощутив, как страх из его воспоминаний и еще не до конца развеявшегося кошмара поднимается все выше, пенясь у моей груди и желчью растекаясь во рту.
— Было так много крови, — мертвенно тихим голосом произнес он, уткнувшись прохладным липким лбом мне в плечо. — Так много крови, Хана. Она все еще была под кайфом. И даже не поняла, что натворила. Она все еще продолжала… — Он не договорил, но я и так поняла, что он имел в виду. То, что он тогда увидел, то, что под действием наркотиков натворила его мать, настолько глубоко и сильно ранило его, что нет ничего удивительного в том, что запах возбужденной омеги с тех пор вызывал у него не ответную реакцию, а чувство глубокого отторжения. Пока в дело не вмешалась судьба, которой было начхать на все его детские психологические травмы.
Мне вдруг стало очень стыдно за все те мои неловкие попытки раздеть и приласкать его во время нашей прежней близости. То, что он вообще мог лежать со мной в одной постели, касаться меня и думать о моем удовольствии, когда в его подкорке постоянно обитала эта сцена и этот плохой запах, было то ли судьбоносным чудом, то ли почти подвигом с его стороны.
— Прости меня, — с чувством глубокого раскаяния попросила я, гладя его по волосам. — Прости, что была слишком настойчивой.
