В конечном итоге ссора закончилась относительно мирно – по крайней мере, мне так показалось. Мы оба старались быть сдержанными и договорились дождаться завтрашней встречи. Спустя несколько часов моя сестра прислала мне сообщение из отпуска: наш отец не хочет принимать у себя беженцев, но не может сказать мне об этом лично, потому что, по его словам, я постоянно на него кричу. «Он считает тебя истеричкой!» – добавила она с торжеством, ведь я всегда стараюсь быть холодной и сдержанной на фоне своих более эмоциональных сестер. Во время разговора с отцом я ни разу не повысила голос, однако тон мой был резким, колким, как я вынуждена признать, когда позвонила ему, возмущенная его клеветой. Он признался, что я действительно никогда не кричала на него.
– Но твой тон… – сказал он, – когда ты злишься, твой тон режет, как ножом по сердцу.
Мы быстро помирились, и встреча остается в силе. Но что-то в этом есть, думаю я, продолжая читать Paradiso: ребенку трудно представить, что родители могут от него устать, что нужно проявлять к ним внимание. Он учитывает интересы всех, кроме них, он мучает их, потому что глубоко внутри уверен, что родители простят его плохое настроение и праведный, а иногда и не совсем праведный гнев.
– Я сейчас смотрел фотографии с прошлого лета, – сказал по телефону отец. – И ужаснулся тому, как сильно ты постарела за прошедший год, как сильно устала и сколько у тебя теперь седых волос.
– Прошло больше года, папа, – ответила я. – Прошло уже пятнадцать месяцев, и я просто перестала красить волосы.
Вечером я решаю посмотреть вторую часть «Крестного отца». Сцены с Робертом де Ниро, который играет молодого сицилийца, приехавшего в Америку, чередуются со сценами с Аль Пачино в роли его сына спустя тридцать пять или сорок лет. Я каждый раз удивляюсь, хотя, в принципе, это нормально. Каждый отец когда-то был моложе своего взрослого сына. Но Коппола делает на этом акцент. Через одно, но важное искажение – сын старше отца – он рассказывает историю, которую простая хронология выразить бы не смогла.
В последней сцене мы видим сына в воспоминаниях, сидящего за воскресным обедом между братьями. Аль Пачино выглядит настолько молодо, насколько позволяет грим – его герою лет двадцать или чуть больше, примерно столько же, сколько было его отцу, когда тот бежал в Америку. Пока братья ждут отца, я думаю: интересно, насколько состарят де Ниро? Наверное, у него появятся седые волосы и борода… Но отец на экране больше не появляется.
В этом году я так часто упоминаю сон, благословенный сон, что можно легко представить себе и бессонницу, которая его сопровождает. По натуре я сова, однако порой уже в десять вечера не могу удержать глаза открытыми – настолько утомительными становятся дни, и если я совершаю ошибку и, вместо того чтобы выйти на свежий воздух, начинаю читать книгу, особенно в кровати, то спустя несколько страниц я уже начинаю клевать носом. Примерно около часа или двух ночи я просыпаюсь, беру ту же книгу, надеясь, что она снова поможет мне уснуть, как несколько часов назад. Но сон не возвращается, сколько бы страниц я ни прочитала – кажется, книга сопротивляется тому, чтобы быть лишь средством для сна. В результате в этом году я читаю чаще, чем сплю. «Вера в высшую силу, которая следит за нами и охраняет нас, – это способ приспособиться к чуду жизни и страданиям, которые идут вместе с ним, – говорит сегодня ночью Борис Цирюльник, предлагая другой опиум, который существует наряду с литературой и искусством. – Мы приспосабливаемся к страданиям настолько, насколько можем».
Ах, если бы я продолжила читать Лесаму Лиму, то, возможно, уже погрузилась бы в сон. Но прозрения Цирюльника заставляют меня переворачивать страницы одну за другой – благодаря его мысли о том, что уже маленький ребенок защищается от мира с помощью своего воображения. Эта идея напомнила мне замечание Лесамы: ранняя смерть отца дала ему ощущение того, что он позже назвал «стук отсутствия»: «Отсутствие отца с детства сделало меня чрезвычайно чувствительным к присутствию образов. Не владея языком, ребенок заполняет свое окружение предметами, которые символизируют защищающую мать, пока ее нет рядом, например, пустышкой или одеялом». Да, это первые ритуалы материализации: пустышка и одеяло как начало религии, отсутствующая мать как первая платоновская идея.
