Дело не только в панике и неловкости, которая накрывает после того, как понимаешь, что страх был пустым или, по крайней мере, преувеличенным. Я была погружена в свои мысли, дышала ровно и спокойно, когда это собачье чудовище, достающее мне до бедра, выбило меня из колеи – пусть всего на секунду. Теперь мне потребуются минуты, чтобы пульс вернулся к норме, сердце успокоилось и новые мысли снова начали появляться. Сейчас меня захватывают уже не мысли, а какой-то мусор – снова какая-то псина испортила тот единственный час в день, когда я чувствовала себя спокойно и уверенно. Даже не могу вспомнить, о чем думала до встречи с этой собакой, помню только, что это было что-то мирное, редкое – и уже ушло.
Несмотря на то что я заранее сказала, что не смогу выступить с речью, дочь Оффенбаха с надеждой смотрит на меня, когда я вхожу в траурный зал.
– Я не могу, – говорю я, – правда не могу. Воспоминания о маминой смерти еще слишком свежи.
Дочь думает, что это просто отговорка.
– Всего пару слов, – настаивает она, – мой отец был бы очень рад.
Но я понимаю, что дело вовсе не в ее отце. Редко я чувствовала себя так неловко из-за своего успеха – того, что в литературе называют успехом: мое имя уже упоминали в новостях, – но дочь усаживает меня в первый ряд и представляет всем на похоронах, упоминая мои важнейшие награды, словно мое присутствие должно скрыть тот факт, что ее отца почти никто не помнит. Меня даже просят о селфи, пока Оффенбах лежит в открытой могиле, и это становится для меня последней каплей. Когда я решаю не идти после церемонии в ресторан, другие гости считают меня излишне чувствительной. Хотя на этот раз я даже не расплакалась. А может быть, стоило – тогда мои извинения выглядели бы более убедительными.
Вернувшись в свою книжную келью, я встаю перед четырьмя особенно плодотворными полками. Я только что решила, что покончила с буквой
Строго говоря, можно даже добавить Овидия, которого я знаю лишь косвенно через «Последний мир» Кристофа Рансмайра – что, впрочем, довольно впечатляюще, поскольку этот поэт продолжает жить в других произведениях спустя две тысячи лет. Какое великое множество возможностей – гораздо большее, чем под буквами
Великое множество возможностей? На самом деле нет ни одной, когда твой ребенок болен. В других обстоятельствах ты можешь немного отвлечься, но не в этом случае. Паника стала иррациональной, почти как самоцель, несмотря на заверения врача в том, что ничего страшного больше не произойдет. Сын и слышать не хочет о стрептококках, а его отец радуется, что болезнь протекает лучше, чем ожидалось. Но когда я остаюсь одна, то, как бы ни старалась быть благодарной, я словно в трансе возвращаюсь к тем дням и ночам, когда он боролся, страдал, переживал настоящие муки. И пусть он почти выздоровел, но моя уверенность никогда не вернется.
Еще недавно у меня были мать, муж, учитель и ребенок, о котором я не тревожилась. Минувший год был ужасен, и по человеческим меркам можно сказать, что хуже, наверное, не будет. Пусть даже сегодня утром я не смогла произнести речь, то могла бы, по крайней мере, прочитать стихотворение, которое не вспомнила, стоя у моря в Бейруте. Оно подходит к любому случаю:
Эмили Дикинсон знает о неуверенности как никто другой. Она прожила жизнь, почти не привлекая внимания. Спустя два века, континент и язык она в своих переживаниях оказывается мне ближе, чем любой человек вокруг. Что еще остается, кроме как искать утешения в книгах, когда больше никого не нужно утешать и никто больше не может утешить меня?
