В отличие от «Камасутры», с которой книгу сравнивают в аннотации, или «Благоухающего сада» Нафзави, «Наука любви» Овидия, к сожалению, не касается самого секса, а ограничивается советами, которые якобы ведут к нему. На деле они не могли бы быть глупее:
Видимо, в наши дни Овидий бы добавлял в коктейль понравившейся женщине клофелин и убеждал бы себя, что она падает в постель от возбуждения:
Не то чтобы сейчас какая-то женщина пришла бы в восторг от такого мачизма, который даже спустя две тысячи лет Альтенберг и Низон продолжают выдавать за что-то возвышенное. То, что мужчины-читатели не замечают и что до сих пор сопровождает восприятие Овидия, слишком хорошо известно читательницам. Да, в такой чистой форме сексизм даже полезен, как афганцу, который получает в руки руководство оккупантов: Winning hearts and minds. Он ведь все равно и не подумает поверить. Куда больше разочаровывает то, что Овидий сводит любовь к азарту завоевания. Даже говоря о страсти, он обесценивает ее, превращая в нечто удобное и ненастоящее.
Такой беспечности в любовных делах, о которой говорит Овидий, на самом деле не существует, она – гораздо больший миф, чем угасание мистиков, безумие влюбленных, обожествление возлюбленной или каннибализм Пентесилеи. Никому не удается сохранять ее дольше нескольких недель или отпуска, а потом неизбежно наступает момент, когда появляются чувства, без которых все быстро становится скучным. Самое интересное в «Науке любви» – ее откровенная аморальность, где любовь преподносится как наслаждение, а не как привязанность и самоотверженность.
Парадоксально, но крайний эгоизм приводит к тому же выводу, что и радикальный альтруизм, который проповедует Иисус: необходимо порвать с близкими.
И с недоверием к ближнему возвращается как в добре, так и в зле, и возникает переоценка врага:
Тот, кто таким образом возвышается над моралью, готов навязывать свое спасение другим – даже против их воли, силой, если потребуется.
Что ж, в своих собственных снах я тоже набрасываюсь на спящую и уверяю себя, что этот дерзкий поступок – дар.
Возвращаясь из больницы, где отца снова оставили на ночь – далеко не в первый раз в этом году, но наверняка все будет хорошо, – слышу, как диктор по радио объявляет, что сейчас прозвучит гимн Германии – в честь завершения дня. Я уже собираюсь сменить станцию, не столько из-за неприязни к этому архаичному патриотическому ритуалу, сколько потому, что мелодия уже приелась. Но пока я размышляю о том, что «Песнь немцев», по крайней мере, защищена от национализма благодаря признанию Европы, звучит Гайдн – осторожно, нежно, в исполнении небольшого струнного ансамбля. Если представить, что я слышу гимн впервые, то можно ощутить, как его красота помогает расслабиться после очередного тревожного дня. Немцы по праву могут гордиться – их гимн так прекрасен, почти элегичен и глубок, что выделяет их среди других народов.
Нужно лишь забыть о литаврах и трубах, которые звучит на стадионах и партийных съездах, и, конечно, о тексте, где только третья строфа более-менее приемлема. Нужно просто забыть, что это национальный гимн. Забыть о политике, забыть о Германии, которая, впрочем, и создала эту музыку, забыть ее историю – и тогда от Германии останется это замечательное произведение.
