Алфавит от A до S полностью

Понятия не имею, как в мой шкаф попала книга Жоржа Перека о пространствах – та самая, которую Ютта посвятила Габи 8 сентября 1994 года в Берне. Какая Ютта, какая Габи, почему именно в Берне? Даже имя Жоржа Перека мне незнакомо, хотя его книга уже много лет живет со мной в одной комнате. Из биографической заметки я узнала, что он родился в 1936 году в Париже в семье польско-еврейских иммигрантов. Перек, следуя традиции серьезных юмористов (таким человеком я тоже хотела бы быть, а еще лучше, наоборот, серьезной, но способной шутить), стал культовой фигурой только после своей смерти в 1982 году. Возможно, он и по сей день остается культовой фигурой, а я этого просто не заметила? Среди его книг: «Жизнь, способ употребления», а также роман, в котором нет ни одного слова с буквой E, даже таких, как est, amoure, et cetera [110]. Вероятно, я купила «Просто пространства» за пятьдесят центов из ящика у букиниста, нет, за пятьдесят пфеннигов, меня привлекло название, форма заметок, предложение, упомянутое в аннотации, гулять по Парижу только по улицам, названия которых начинаются на C, или фразы, которые могли попасться мне при пролистывании: например, на странице 106 цитата из Джонатана Свифта: «Слоны всегда изображаются меньшими, чем они есть на самом деле; блохи же – всегда бо́льшими». Но потом я так и не прочитала Перека, или, если прочитала, он не оставил следа, или этот след давно исчез.

Второй незнакомец на букву P – русский писатель Анатолий Приставкин. Анна Дорн посоветовала взять его книгу в Чечню, но я, похоже, даже не удосужилась прочитать аннотацию на обложке, иначе точно бы последовала ее совету. Роман называется «Ночевала тучка золотая», издание еще времен ГДР, и я вдруг вспоминаю, что Анна Дорн, старейшая писательница Кёльна, тоже «спала золотой тучкой», когда я сидела у ее постели в доме престарелых за день-два до ее смерти, чтобы дать ее дочери возможность передохнуть. Я никогда не забуду, как изменилось ее лицо без зубного протеза, впалые щеки, губы, скрученные внутрь, теплый свет лампы, мягко освещающей темную комнату. Золотая тучка спит. Ей хотелось бы чаще видеть людей и получать больше внимания к своим книгам, которые она мне дарила. Я звонила ей или приглашала на мероприятия, но при этом думала, что едва успеваю заботиться о своем ребенке, чтобы еще брать на себя ответственность за стариков.

Уничтожение ее архива стало для нее настоящим ударом; она хранила там все, что могло быть важно для будущих читателей, германистов и жителей Кёльна. В конечном итоге ничего не останется, так ведь? Особенно в экзистенциальном смысле. Но ее творчество уже при жизни стало частью земли и воды, и это произошло так близко к ее концу, что другого наследия не могло быть. Она воспринимала это как огромную несправедливость, полную ярости на наш город, который так беззаботно относится к своему великому прошлому и не ценит культуру, которую имеет. Даже после этой катастрофы жизнь быстро вернулась в нормальное русло – 11 ноября снова начался карнавальный сезон.

Парадоксально, но от Анны Дорн останется не только ее творчество, но и тот яростный крик, который она выпустила после разрушения архива; ее эссе стало самым мощным и трогательным из всех, написанных после этого события. На ее девяностолетие я произнесла короткую речь, но отказалась выступать на похоронах, ведь я не профессиональный оратор. Теперь я понимаю, что мне следовало взять с собой в поездку эту книгу, какую Анна Дорн нашла для меня в букинистической лавке: о русских, которые селились в домах депортированных чеченцев, о разрозненных повстанцах и сиротском приюте для русских детей, чьи родители, возможно, тоже были депортированы.