«Это потрясающая повесть – из тех, что писатель может написать всего лишь раз в жизни, потому что она основана на глубоком личном опыте», – утверждает аннотация, и это действительно интригует. В конце концов, Сильвия Плат, безусловно, является ярким примером моего литературного невежества. Североамериканские писатели занимают много полок в книжных магазинах, но не в моем шкафу. И пусть женщинам-писателям до сих пор приходится преодолевать множество трудностей в литературном мире, в моей «книжной келье» они оказываются в полной изоляции. С другой стороны, было бы несправедливо и предательски по отношению к литературе, которая не ведает границ, если бы я читала только представителей какого-то пола, нации, мировоззрения или религии. Сегодня мне открываются удивительные миры, и все это происходит в неделю, насыщенную сложной перепиской, поездками на поезде, мероприятиями, мучительными телефонными разговорами, встречами с адвокатом, семейными консультациями и переживаниями за отца. Подумать только – какие удивительные вселенные я могу исследовать, имея на столе всего три книги и целый день времени! Меня ждут не только страны, языки и континенты, но и разнообразие жанров и тем: заметки, повесть, стихи, серьезный юмор, депортация и поэтесса, разрывающаяся между трудоголизмом и материнством. Единственное, что их объединяет, – это временной отрезок от конца войны до падения Берлинской стены. Человек не может быть более свободным, чем перед своим книжным шкафом.
Вечером мой сын смеялся так долго, что заразил меня своим смехом. Или, быть может, его смех впервые за долгое время пробился ко мне? Даже редактору не нужно объяснять, что мой сын сам решит, что я уберу, изменю, выдумаю, откажусь ли от публикации или подожду, пока воспоминания поблекнут. Не упоминать болезнь вообще – все равно что написать роман, в котором не будет ни одного слова на букву С: страсть, смерть и так далее.
– Надеюсь, больше ничего не произойдет, – пробормотала я скорее себе.
– Я тоже надеюсь, что с вами больше ничего не произойдет, – сказала редактор, хотя для книги было бы драматичнее, чтобы произошло. Но нет, для книги тоже важно, что мой сын вовремя выздоровел.
История становится истинной лишь тогда, когда остается позади. Возможно, однажды мой сын будет благодарен за этот рассказ. В конце концов он сам попросил: «Пожалуйста, очень тебя прошу, запиши все, что с нами произошло». «Нужно следовать за своим временем с чуткостью собаки, оставаясь на этом пути, но также быть в противовес времени», – пишет Низон 2 мая 1971 года. Лишь девять лет спустя, в «Опытe о видении», он понимает, что это значит. Воспоминая, мы словно заново переживаем события, разворачивая их как чужую или, наоборот, как знакомую историю. Однако эта история не выдумана; она пронизана душой и оживает с максимальной яркостью – да, почти осязаемо. Поэтому я продолжаю писать и надеюсь, что позже смогу взглянуть на свои записи как на чужие, оторванные от дня, месяца, года, когда все произошедшее станет далеким и даже такие удары судьбы, как горе, болезнь или разлука, будут казаться привычными. Я точно помню только времена года.
– Сегодня я вообще ничего не делал, – удивляется мой сын, ложась спать.
– А день все равно так быстро пролетел, – отвечаю я.
Именно так и должно быть, это почти определение утраченного рая: ничего не делать и не замечать, как проходит время.
Уже на двадцать восьмой странице я понимаю, что аннотация не преувеличивает. Анатолий Приставкин начинает с пробирающей до костей сцены – описания детского голода. Голода не по заботе, дружбе или играм, и уж тем более не по образованию, а голода в буквальном смысле слова, потому что весной 1944 года сирот в четырех тысячах четырехстах приютах вокруг Москвы кормят только сухими корками. Голода по свежей буханке, который директор и воспитательницы уносят домой для своих семей. Лучшие куски получают только самые старшие, сильные и жестокие сироты, которым разрешено дежурить на кухне. Младшие же довольствуются корочками, которым уже недели, а то и месяцы. Близнецы Сашка и Колька думают, что чувствуют запах хлеба на кухне, отделенной от них всего лишь кирпичной стеной.
Чтобы добыть хлеб, близнецы месяцами роют туннель, ведь «нет на свете изобретательней и нацеленней человека, чем голодный человек», туннель, однако, обрушивается прямо перед тем, как мальчики добираются до кухни. Прибывают военные саперы, чтобы выяснить, возможно ли, чтобы дети такое сами прорыли? Отряхиваясь от желтого песка, саперы разводят руками: «Невозможно, без техники, без специальной подготовки никак невозможно такое метро прорыть».
