Меланхолично медленным движением Лекс потянулся к сброшенному пиджаку и выудил розовый пакетик жевательной резинки. Он вытащил одну и, сняв обёртку, сунул в рот. Задумчиво жуя, он опустил пакетик в нагрудный карман своей рубахи. Это движение его очнуло, Лекс встряхнулся и подмигнул Виту:
– Я такой невоспитанный, прости!
Два пальца нырнули в тот же карман, откуда не глядя вытащили отдельную пластинку жвачки, и протянули Виту:
– Видишь ли…
– Алекс Тейлор Младший? – прозвучало рядом.
Лекс выронил предлагаемое угощение на стол рядом с солонкой и уставился на двух качков в загаре из солярия и чёрных костюмах.
– Это я, – сказал он.
В увесистой руке детины мелькнул значок с тремя заглавными буквами:
– Пройдёмте с нами, сэр.
– Что за хху… – начал было Вит, но второй из искусственно смуглых качков прервал высказывание:
– Соблюдайте порядок в общественном месте, сэр. – Его левая подмышка была накачана пухлее правой. Диспропорционально.
– Не надо, Вит, – произнёс Лекс и, перевесив пиджак со спинки на свою согнутую в локте руку, отошёл с ними.
Вит огорошено следил как их короткий караван гуськом покидает зал ресторана. Затем он перевёл взгляд на жвачку в синей обёртке, пошарпанной неловким колупанием.
– Какого хека мы вообще скентовались, Вит?
Неоднократно подвергавшийся дружеской критике и порке (метафорически) за его напыщенно витиеватые фигуры речи, Лекс для страховки порой переходил на «реально-пацанский», и базарил как последний поц. И только что озвученный вопрос он мог бы задать без выпендрёжа, непритязательно и скромно, в приемлемой ключе тона нейтрального общения: «почему мы сдружились?» или «на чём основывается наша дружба?» – так нет же! строит тут из себя «фени»лолога и, раз уж на то пошло, вместо давно легализированного «хер» приплёл зачем-то промысловую рыбу, хотя ж, блин, без понятия о сроках нерестового запрета.
– Скорей всего двух лодырей свела и держит вместе их лень сопоставимо необъятного размера, если тебе приходилось слышать слово "гравитация".
– Эт ка-этта?
– Любой и каждый из нас двух чрезмерно обуяны ленью, нам не под силу одолеть четырёхлетнюю привычку. Или пяти годков уже?
– Цифры ничего не значат.
– Поди втолкуй это своему налоговому инспектору, пиидагог. Впрочем, отчасти да, всего за год общения настоящий друг успевает послать настоящего друга по всем азимутам, вдоль и поперёк, так что число последующих богадушематерных добавок уже не сказываются на прочности достигнутых взаимоотношений.
– Ну раз ты в таком ударе, может и дружбу определишь? Как понятие. Но только по-людски, без сопроматовских коеффициентов.
Вот вам ещё один из пунктиков Лекса. Любит он затеять философическое рассмотрение какой-нибудь херни, про которую нормальные люди и задуматься-то постесняются, уж до того она, херня та, даже коню понятна: жизнь – это жизнь, кайфец – это кайф, ну, просто малость попушистее, и всё такое.
– Без сопромата, дружба – это почувствовать себя счастливым от одного лишь взгляда на приятеля, смотреть испытывая радость, что есть на свете более отпетый долбоёб, чем ты сам. Тупость неизбежна даже в идеальном друге, которую приходится терпеть, из-за нужды в напарнике для твоих реприз на сцене, которая весь этот мир.
– Довольно скудные у тебя подмостки, кореш. – Жестом экскурсовода Лекс обвёл голые стены комнаты похожей на нутро скорее куба, чем параллелепипеда. Краска с оттенком кокона шелкопряда сообщала замкнутому пространству подвижнически аскетичный дух, хотя смиренный взгляд не находил нигде распятия, ни символов какой-либо иной из вер и культов.
Он восседал на приземистом полукресле с прозрачной лакировкой деревянных подлокотников, местами сведенной ожогами и шрамами случайных мет времён минувших (он – это Лекс, а оно под ним). Траектория широкого жеста завершилась мягкой посадкой (не глядя, но безукоризненно) на круглый верх жестянки с пивом стоящей на коричневом полу, у задней правой ножки полукровки (шутка), в приемлемых пределах досягаемости.
Голова гида расслаблено прилегла вспять на обивку пологой спинки, потёртую прилеганиями иных голов, задолго до неё, и повернулась передом (лицом) к единственному в комнате окну—ни занавесок, ни горшка с растением на белом подоконнике, ни даже вида по ту сторону стекла, но лишь прямоугольник пустой лазури безоблачного неба, с точки зрения глаз в лежачей голове.
Поверх компьютерного стола в углу налево от оконного проёма возвышалась жесть чёрной коробки ПК башенной архитектуры (Индонезийская сборка со штампом made-in-China) совместно с монитором Philips. Пара чёрных обтекаемо-округлых спикеров под плотно-сеточными забралами, но без рапир, прикрывали Голландца с флангов, на позицию авангардного прикрытия выдвинулись клавиатура с мышью, обе чёрные, на привязи из чёрных проводов. Широкое вертящееся кресло, контрастно выпадавшее своим чужеродно-тронным видом из общего дизайна кельи, показывало свою чёрную спину компьютеру ушедшему в режим глубокой спячки, поскольку Вит уже довольно долго просидел лицом в сторону Лекса в полукресле.
