Война это – полный бардак и дурдом. Туда кого только не нагнали. Тут тебе и армия России, и Контора, и зэки, которых по тюрьмам набирают. Дают амнистию хоть и за убийство, а если в полгода не грохнут, так он уже свободный гражданин. Да ещё отряды диких с Кавказа, все поголовно с бородами, по своему горгочут. Сирийцы тоже есть, которые в Контору по месту жительства вербуются.
Всю орду подняли освобождать Украину от фашизма проклятого. Все дёрганые, на пределе, война ж, бля. Половина под наркотой, зенки отморожены. И все с оружием. Но самое страшное, что начинаешь к такой бардачной жизни среди психов привыкать, втягиваешься.
Обрядилась и я в камуфляжку, так даже сама чувствую как огрубела, полностью перешла на повседневно армейскую речь. Кто там культуру соблюдает? Толкуешь по понятиям да погромче, шоб скорей дошло. Ко мне особо так не вязались. Пусть хоть он и под дозой, эмблему на рукаве покажешь, череп оскаленный, и у того язык враз в жопу – гульк!.
И как-то всю дорогу живёшь на скорую руку типа торопишься успеть куда. Слишком торопишься. Вот даже когда типа и некуда, а всё равно гонишь. Быстро-быстро поесть, наскоро перепихнуться. Куда? Зачем? А всё равно спешишь. Ну кроме если не собирушка, чтоб расслабиться. Но и тогда где-то понизу в животе какой-то комочек не отходит, всё нудит-нудит. А если вдруг где-то рванёт недалеко он так враз и стискивается, твёрдый стаёт зараза, комочек тот внутри. Канешна если собирушка какая-то-нибудь для расслабона, то как-то забываешь, хотя нет-нет он себя напомнит, сучара, даже и под бухаловым.
Расслаблялись у нас в домике, его кореша в гости подваливали. Утёс, Раскат. В той Конторе между собой только кличками общаются. Так не одни приходили, а завели себе походно-полевых жён, ППЖ, из местных, освобождённых от фашизма. Одна блондинка, а вторая чёрненькая. А куда денешься? Девушкам даже в бардаке нужна крыша, чтоб на кого-то надеяться могла, если что. Раскат с Утёсом ППЖонками менялись, сегодня он с блондинкой, а на следующий сабантуй наоборот. Только я со своим стабильная.
На войне в людях самое паскудное дерьмо всплывает. Терпеть ненавижу когда в плен возьмут, неважно кто кого, и те ж, и те в камуфляжках. И начинают терзать человека перед видиокамерой, а потом в интернет выкладывают для пропаганды, врага запугать. Или на колени поставят и кувалдой башку вдрызг разносят. Мудачьё.
А небо на войне совсем низкое, так прям и висит, давит как-то, опасаешься вверх глянуть, кроме как наскоро, чтоб не накликать артобстрел снарядами оттудова или дрон хуякнет, аж подскочишь вся с тем падлючим комком в животе. Нету на войне привольной жизни как раньше, сидишь себе в кафешке не спеша, да с Нинкой всё болтаешь, болтаешь. Смотри куда хочешь, никто вокруг никуда не газует как чокнутый.
И вот прям чувствуешь типа как все мы в скором поезде, ну не тот вагончик из мультика, а целый состав, железная махина, прёт по рельсам, громыхает и ломится всё быстрей-быстрей, а мы ж в нём все и каждый знает, что впереди у поезда путь разобран и в любой момент вот-вот сковырнёмся под откос. Потому и спешка – ни пожрать толком, хотя всё ж типа есть, ни тебе перепихнуться всласть…
…какой-то освободили важный город. Уже там стрелять, бомбить кончили, вот он меня повёз туда типа на экскурсию. Город большой, но освобождённых мало, мирное население в основном уже вывезли, особенно детей. Движение из почти что одних бронетранспортёров, а если маршрутки, то те с табличкой «Пресса», передачи готовят для своих каналов. Там в местном зале назначено типа как общее собрание. А от Конторы моему задание дали, чтоб он там выступил. Потому мы и приехали. Но до всей этой политологии ещё долго ждать, и мы стали по улицам кататься. Прохожих мало, по паре за квартал попадаются, а и те на пенсионеров-зомби смахивают.
Потом свернули в здоровенный завод какой-то, всё настежь и вообще ни души. Тоже пробомблённый, но корпуса в основном стоят. Между ними ветерок мусор таскает. Вышли из внедорожника, а вокруг тихо, пусто, как вымерло. Заходим в какой-то корпус, длиннючий вроде стадиона и – тишина. Он гаркнул – эхо прокатило, и опять тихо. Тут вижу, возле рельсы на путях залёг кто-то. Я ойкнула, а мой ствол выхватил, пригляделся и грит: «Не, этот уже отбегался».
Подхожу и точно – труп, и не новый, месяца два лежит, когда ещё начинались бои за город. Вонь жуткая. Я хотела с камуфляжки у фашиста наклейку с группой крови отодрать. Голубенькая, не как у наших. Он как заорёт: «Идея!» и – побежал из корпуса. Я – следом, а он уже обратно прёт в рабочих перчатках и с топориком, что у него в багажнике на случай шашлычка на лоне.
Добежал до мёртвого и топориком по шее ему – хрясь! Отмандячил голову, за ухо ухватил и – на выход тащит. А оно оторвалось, кожа клочьями висит, а голова по цементному полу катится. Он догоняет, двумя руками ухватил и дальше прёт на вытянутых.
– Ты аххуел? – грю.
– Не ссы! Знаю, что делаю.
Нарыскал кусок целлофана мусорного, завернул.
– Ничё, времени хватает, – грит, – успею. Я эту технологию в Африке освоил.
