На то, чтобы узнать Гвардию, привыкнуть к ней, прижиться, Рыжему дали всего-то несколько дней. В самый первый он попал в Ад в сопровождении нездорово оживленной Роты, предвещающей погоню, охоту, рывок — сразу в пропасть. В беспорядке, смущенный громкими голосами, Рыжий почти ничего не понимал и хлопал глазами, пытался что-то сказать, спросить, но не успевал. За ласковой демоницей Айей, поманившей его, Рыжий кинулся сразу же, а потом едва не заперся в выданной ему комнате, напуганный толкотней внизу, всеобщим братанием, вспыхнувшей радостью, хохотом и гоготом, присвистом, визгом и воем в псарне, откуда адские гончие почуяли вернувшихся, и отзвуком прокатившимся взрыком конюшен. И обидно было, что ему там не нашлось места; Рыжий сам удивился этому детскому чувству. Может, потому он вскоре поплелся к Варсейну — единственному существу, которое он мог назвать другом.
Пропала Ринка, сгинув в мире наемников, бесконечно далеком от Рыжего; Саша, бросив вещи, сразу же отправился знакомиться с прихорашивающейся Столицей в компании той милой девочки, Белки, хотя казался бледным и больным. По соседству жил Вирен, и по его комнатушке было видно, что обитает он тут многие годы: захламленным и уютным показалось Рыжему его жилье, куда он с позволения Вирена, данного с легкой руки, совсем без раздумий, любопытно сунул нос.
То, что встретило Рыжего, Вирен, посмеиваясь, самовольно называл «творческим беспорядком»; его мать именовала бы комнату не иначе как хламовником, а сам Рыжий с сомнением переминался на пороге добрых пять минут. Старая продавленная кровать, цветастые подушки — ручная вышивка; коврик на полу, потерявший цвет, обычная, дешевая мебель — она была бы безликой, если б не привычка Вирена писать что-то прямо на столе, выцарапывать ножом отдельные фразы. Особо поразили его книги — все сплошь людские. Они громоздились на полках, неаккуратно прибитых, на столе вздымались кучами, попадались под ноги, подпирали платяной шкаф вместо одной из утерянных отчего-то ножек.
В эти недолгие пару дней они сдружились с Виреном особо крепко; тот вдруг оказался интересным собеседником, сам скучал, шатаясь по мелким поручениям. С мучением Рыжего, которого оставляли под охраной каждый раз, этого было вовсе не сравнить: он сидел в казармах, вжавшись в угол, пока одни его охранники резались в карты, а другие шастали по внутреннему двору, охраняя. Вылазка в замок Мархосиаса оказалась единственной его прогулкой. Лишь из восторженных рассказов Вирена, вернувшегося с облавы на окраинах, Рыжий узнавал последние новости, хотя и подозревал, что участие конкретно Вирена слегка приукрашено. А сам практиковал заклинания, стараясь, разучивая новые. Знал: его отпустят после того, как он уничтожит кольцо.
А Вирен охотно делился историями о жизни в Гвардии, понемногу рассказывал о себе; кусая губы, словно выплевывая слова, поведал о своих ожогах, а после показал Рыжему несколько зарисовок: давно Вирен мечтал перекрыть уродливые розоватые отметины татуировкой, но не мог выбрать рисунок. Пользуясь вбитым в голову знанием о древних рунах и заклинаниях, сам Рыжий попытался переплести магию. На защиту и удачу — простенький став, который он от души украсил завихрениями, напоминающими ползучие лозы. Кажется, Вирену он понравился.
На вопросы Вирен всегда отвечал, и это качество Рыжий в нем ценил: остальные гвардейцы, занятые расследованием и поисками врага, отмахивались. Правда, не всегда выходило легко.
— То есть, — упрямо пытаясь разобраться, уточнил как-то Рыжий, — по документам Кара тебе тоже… приемная мать?
— Ага. Женщина-отец. Она не любит феминитивы.
— Что не любит?..
Иногда Рыжий терял веру в то, что может говорить с гвардейцами и не сходить с ума. Но, находясь рядом с Виреном, единственным, кого он из этой ватаги знал, он мог запросто изучать Роту; впрочем, больше всего в Вирене было от капитана Войцека: насмешка, взгляд, и лучащийся теплом, и подначивающий, вызывающий, с ехидцей, подхваченные мелкие привычки. Однако это не было слепое подражание кумиру, жадность, воровство — нет, Вирен впитал это, сам того не замечая. Может быть, в самом Рыжем кто-то из старых знакомых семьи смог бы углядеть отца…
— Обычно в документы записывают максимум двоих, тут ты прав, — наконец серьезно сказал Вирен. — Но кто бы, скажи мне, посмел помешать Сатане? К тому же, — значительно добавил он, — Гвардия была создана, чтобы ломать правила.
