Я взглянула на глав четырех подразделений, стоявших перед своими людьми. Лед объявил, что Лондон уйдет вместе с Сопротивлением. Остальные еще не сделали формальные заявления, но я понимала, что их решения уже приняты. Призрак уведет бруклинцев из Нью-Йорка. Блок удержит Манхэттен здесь во имя прежней славы. Майор оставит Остров Квинс в городе из гордости и эгоизма. Существует большая вероятность, что эти подразделения не умрут от пожара, поскольку перебьют друг друга, как только мы уйдем.
Я встала. Я знала, что не смогу переубедить Майора, но, возможно, ко мне прислушается Блок. Мне вспомнились слова Изверга, что я — слабое звено в броне Доннела. Слабое звено Блока — его племянники и племянницы, а также все остальные дети манхэттенского подразделения.
— Многие из сидящих здесь сражались на баррикадах, — начала я. — Я тогда еще не родилась, но слышала рассказы о вашей героической борьбе. Вы одержали великую победу, но в нашей нынешней жизни нет ничего великого. Вы завоевали город, но этот город разваливается.
Я обвела комнату рукой.
— Взгляните на детей. Они не знали славы ваших битв. Им досталась лишь жизнь, полная голода, холода и трудностей. Их существованием правит страх. Страх перед падающими звездами, ужас перед тем, что может произойти с одними или двумя взрослыми, способными их защитить, боязнь, что однажды нечего будет есть.
Майор начал что-то говорить, но у меня был микрофон, а у него — нет. Я воспользовалась этим преимуществом и продолжила речь, перекрикивая главу Квинса.
— Мне знакома жизнь этих детей, поскольку я была одной из них. Я жила с их страхом. Я видела, как лучшая подруга предала меня из страха. Никто не может изменить прошлое, но я хочу, чтоб дети в этой комнате получили другое будущее. Если мы покинем Нью-Йорк и начнем все сначала, то сможем дать им безопасность и заменим их страх надеждой.
Я уныло продолжила.
— Оставшись в Нью-Йорке, мы тоже можем остановить детские страхи. Навсегда. Я знаю, каков будет нью-йоркский пожар, поскольку видела подобное в Лондоне. Детей ждет милосердная смерть от дыма или ужасная от ожогов, но так или иначе они умрут. Я бы предпочла дать им надежду, а не смерть, но решение за вами.
Я выключила микрофон и села.
После долгого молчания Призрак проговорил:
— Бруклин уйдет из Нью-Йорка вместе с Сопротивлением.
После еще более долгой паузы отозвался Блок:
— Манхэттен тоже уйдет из Нью-Йорка с Сопротивлением.
Я успела порадоваться кратчайшую секунду, прежде чем Майор произнес неизбежное:
— Трусы сбегут от теней, но Остров Квинс останется в Нью-Йорке.
Я прикусила губу, глядя на встревоженные лица членов подразделения. Они умрут.
Доннел вздохнул.
— Если Остров Квинс передумает до весны, мы будем рады взять вас с собой. На этом закончим встречу и перейдем к ужину. Те, кто покидает Нью-Йорк, встретятся завтра вечером, чтобы обсудить информацию о возможных новых домах.
Возник обычный хаос, сопровождавший окончание встреч, когда все подразделения пытались выйти одновременно. Мачико повернулся и улыбнулся мне.
— Ты уговорила Блока увести с нами Манхэттен, Блейз. Ты боролась словами и победила.
Я покачала головой.
— Я боролась словами и проиграла. Квинс остается. Я знаю большинство из их женщин со времен рыбалки и работы в саду. Я знаю всех до единого малышей и старших детей по работе в яслях и в школе. Некоторых я выходила во время зимней простуды, не дала им умереть, но теперь они сгорят заживо.
Меня поразил голос Лютера:
— Блейз, ты не можешь винить себя в этом. Ты убедила Блока. Признаю правоту Мачико: ты станешь лучшим заместителем главы альянса, чем я. Я бы никогда не наговорил всех этих сентиментальностей.
Удивительно, но именно его ворчливый тон убедил меня в том, что это истинное предложение мира.
— Спасибо, — сказала я.
— Мне было нелегко расти сыном Касима, — прибавил он. — Люди никогда не верили, что я достиг чего-то своим умом, они всегда считали, мол, дело в фаворитизме, и сравнивали меня с невозможно высоким стандартом отца. Когда он умер, я разрывался между горем потери и облегчением, что меня наконец начнут судить по собственным успехам. Но меня продолжали измерять меркой отца и считать, что я никогда с ним не сравнюсь. А самое худшее, я знал, что они правы.
— Это плаксивое самобичевание — извинение в твоем представлении, Лютер? — спросил Жюльен. — Думаешь, Блейз было легко, когда ее сравнивали с братом-предателем?
— Не начинай! — Я наставила на Жюльена указательный палец, услышала смех Лютера, а затем поняла, что Жюльен в панике смотрит на мое мерцающее оружие. Я поспешно опустила руку. — Прости, я о нем забыла.
— Пожалуйста, постарайся помнить о нем в будущем, — сказал Жюльен тоном чуть выше обычного.
Лютер похлопал его по плечу.
— Успокойся, Жюльен. Если бы ты обращал больше внимания на значение лампочек на оружии, то знал бы, что Блейз поставила его на безопасный режим.
— Не надо меня опекать! — рявкнул Жюльен.
— Лютер, Жюльен, идите спорить в другое место, — подавленно распорядился Доннел. — Мы с Блейз слишком тревожимся о людях Квинса, чтобы вами заниматься.
