Да, удивлялся я каждый миг… Так часто, что даже устал удивляться. Ведь подумать только — прямо на улицах этого города, в столовой и библиотеке можно встретить вполне живых и здоровых исторических персонажей! Так, например, Карл Маркс и Фридрих Энгельс имеются тут в одном экземпляре, Владимир Ленин и Николай Второй в двух, а Надежда Крупская аж в трех… Да уж, ну и дела. Мои ребята потрясены не менее. Они до того шокированы, что почти и не разговаривают, только знай глазеют. Ну, я думаю, еще придет время обсудить все это… Когда мы шагали в ту дверь, я и предположить не мог, что нас тут ждет. Самый безумный сон не сравнится с нашей нынешней реальностью. Впрочем, безумием тут и не пахнет. Наоборот, во всем происходящем ощущается четкий, я бы сказал, чеканный порядок, своеобразный ритм. И это странное ощущение, в котором я еще не разобрался до конца… Словно некий могучий механизм исправно и бодренько крутится, не скрипя и не лязгая.
И на этом фоне ТА наша действительность воспринимается как нечто заржавевшее, надтреснутое, давно не видевшее смазки, работающее толчками, со скрежетом.
Почему-то я уверен, что теперь вообще творить мне станет намного легче. Конечно, много вопросов и сомнений теснится в моей голове относительно моего будущего… Но какая-то радость появилась. И я пока просто прислушиваюсь к ней, изучаю ее голос, повадки… Откуда она взялась? Главное, что радость эта заставляет меня стыдиться… стыдиться непонятно чего. Да, я не был прежде ей особо подвержен. И все окружающие казались мне примерно такими же. Радость других — не от каких-то успехов, не по пьяни, а просто от жизни — всегда казалась мне фальшивой, точно человек себя просто убедил в той обманчивой мысли, что она, эта жизнь, прекрасна. Но вот ведь интересная штука: сейчас я вроде начинаю понимать тех людей… Более того — я становлюсь одним из них! и при этом остаюсь собой — это я знаю совершенно точно. Как бы это образно сказать… ну вот если раньше у меня были черные крылья, и вот они стали белыми. И каждый пусть понимает как хочет, а я выразился достаточно точно.
Когда я узнал, что здесь, в этом Тридесятом царстве, можно запросто пообщаться с сами Высоцким, то чрезвычайно воодушевился и преисполнился решимости с ним познакомиться. Мой кумир! Я и там, в той жизни, часто фантазировал на тему того, что сказал бы Владимир Семеныч о моем творчестве. Если бы он сказал, что мои песни дерьмо, то в тот же миг бросил бы все это и вернулся в кочегарку. И вот мне предоставляется такой случай! Высоцкий, живой и здоровый, и даже завязавший с бухлом — он здесь, рядом! Просто с ума сойти…
И вот, размышляя о том, как бы лучше затеять с Высоцким этот разговор, ну и что-нибудь спеть ему, чтоб оценил, я вдруг понял, что ужасно переживаю по этому поводу. И поэтому, когда у меня была возможность, я, черт, побери, просто не решился к нему обратиться — да что там, я просто оробел, точно барышня… Сегодня утром за завтраком я сидел от него буквально на расстоянии протянутой руки! И не то что заговорить — я даже и взглянуть на него лишний раз не решался! И, наверное, имел весьма мрачный и сосредоточенный вид, так что он даже и не обратил на меня внимания: мало ли что там за кореец в черной одежде сидит напротив…
Однако я заметил, что Владимир Семеныч выглядит прекрасно. И не мог я отделаться от ощущения, что вижу призрачный ореол над его головой. Это, видимо, у меня разыгралось воображение при виде этого величайшего из бардов. Словом, я, и без того обычно немногословный, на этот раз вообще сидел как невидимка, в то время как другие непринужденно общались между собой. И теперь очень жалею. Одно лишь утешает: никуда он денется, и мы еще сможем поговорить… тогда, когда у меня хватит решимости подойти к нему так, чтобы оказались наедине. Не очень-то хочется, чтобы приговор моему творчеству был вынесен прилюдно.
Есть здесь и множество других известных персон… Они не выделяются из местной толпы в силу того, что в наше время о них помнят лишь седые профессора. Я, например, не особо увлекался историей, и уж тем более не помню лиц всяких там императоров и полководцев, портретами которыми пестрил школьный учебник. Но тем не менее до чего же все это удивительно и здорово! Все давно умершие великие — здесь, рядом, живые, бодренькие, деятельные и открытые к общению! Никак не могу до конца осознать это.
