– Может быть что-нибудь необычное заметили? Приметы какие-нибудь? – Спросил лейтенант равнодушным голосом. Он, как и его товарищ, был уверен, что ничего нового от него не узнает.
– Да вроде и ничего, только… – Прохоров огляделся по сторонам, хотя никого постороннего в крохотной палате быть не могло и, придвинувшись ближе к майору, понизил голос. – Мне показалось, что это не простые бандиты.
– В смысле?
– Ну…выправка у них такая, четкость движений, да и оружие держали, как профессионалы – уж я-то служил, хе-хе, и кое-что в этом понимаю.
– Что вы хотите сказать.
– Решать вам, но мне с первой секунды показалось, что нас грабят военные.
– Военные? – Удивился лейтенант.
– Да.
Выйдя из палаты, опера дали знак второму её обитателю, ждавшему у окна, что можно возвращаться.
– Что думаешь? – Спросил лейтенант.
– По поводу? Ты про военных что ли?
– Ну да.
– Бред. Показалось ему. – Раздражительным голосом бросил майор. – «Служил, и кое-что понимаю», так чего ж тогда позволил себе по роже прикладом дать?
– Жар, ты чего? – Петя недоуменно посмотрел на майора.
– Ничего. Я тоже служил и не где-нибудь, а в разведке и что-то ничего подобного сказать не могу. Понимает он.
Петя посмотрел на него глазами полными сожаления. Он слышал, что майор Жариков служил разведчиком на каком-то корабле и что всего одного неверного слова хватило, чтобы потерять все. Майора сняли с должности и чуть не отдали под суд, когда он, вступившись за начальника, направил оружие на генерала, оказавшегося чекистом. С того момента прошло уже два года, а майор Жариков всё не мог простить себе этой глупости.
– Жаль, что записей с камер нет. – Покачал головой лейтенант.
Майор извлек из кармана пачку сигарет и уже намеревался закурить, когда его одернул коллега.
– Жар, ты чего? Мы в больнице.
Тот огляделся по сторонам и убрал сигарету.
– Ничего. Поехали уже.
Арендованный коттедж, служивший местом собраний для команды Дуная называли штабом. Внешне никакого сходства с военными штабами он не имел. Это был небольшой двухэтажный домик с территорией, огороженной двухметровым забором, главным преимуществом которого являлось отсутствие соседей. Он разместился на пригорке чуть поодаль от всего остального коттеджного поселка, что обеспечивало собраниям некоторую конфиденциальность. Внутри все комнаты были обиты лакированным деревом, отражающем солнечный свет и создававшим невероятною атмосферу днем. Но это происходило только тогда, когда плотные непроницаемые жалюзи были открыты, а происходило это не часто.
Несмотря на то, что коттедж был арендован только для общих собраний, днем он обычно пустовал, в нем также можно было остаться на ночь, хотя этой возможностью пользовался только Цербер и то только для того, чтобы произвести впечатление на своих постоянно меняющихся спутниц жизни, в его случае скорее спутниц одной-двух ночей.
Стоял солнечный день, но окна коттеджа оставались закрытыми. На втором этаже штаба в предвкушении томились несколько человек. Пространство между двумя комнатами было специально выделено для таких случаев. В самом центре широкого коридора стоял Дунай. Скрестив руки на груди, он молча переводил взгляд с одного члена своей команды на другого. В прошлом майор пограничной службы, а ныне лидер банды грабителей банков очень трепетно относился к каждому своему товарищу – сказывалось армейское прошлое. Потомственный военный, он и дальше мог бы продолжать службу – карьера его была головокружительной, но как только три года назад окончился контракт, он не раздумывая вернулся домой. Слишком многое пришлось пережить и совершить там, у самой границы страны. Бывшим военным место либо в политике, либо в органах, либо в криминале и, прекрасно это зная, он сделал свой выбор. Каждый день совесть мучила офицера за такой шаг и каждый день приходилось придумывать новые доводы для того, чтобы её успокоить, потому что избитая фраза «мы грабим банки, а не людей» уже не заглушала внутренний голос. Дунай прекрасно сознавал, как в психическом плане влияет на людей даже несколько минут, проведенные под прицелами автоматов его товарищей, которые он так усердно старался не пускать в ход. После пережитого на границе он возненавидел насилие.
