Алиби для великой певицы полностью

Берлинская резидентура сработала плохо. Скомпрометировать Федосеенко не удалось, а имя Скоблина опять попало в эмигрантскую печать в сомнительном контексте. Причем полковник Магденко был арестовал в Берлине по обвинению в шпионаже на Советский Союз, но на допросах молчал. О Скоблине он знать не мог. Тем не менее теперь уже иностранный отдел предложил законсервировать ценного агента.

«Париж

резиденту

По поводу известного вам Федосеенко Берлином вновь допущена одна ошибка, о которой вас должен подробно ориентировать т. Алексей. Ошибка заключается в том, что послан совершенно несуразный и оперативно малограмотный ответ.

Поэтому для сохранения ЕЖ-13, которого, очевидно, сейчас французская полиция будет разрабатывать, мы предлагаем вам порвать связь с ЕЖ-13 месяца на два. Обеспечить его на это время деньгами, очень осторожно связаться с ним, получить материалы, успокоить его.

Сообщите, если у вас будут какие-то другие соображения, хотя фактически это является предложением, которое вы выдвигали с самого начала.

По вопросу о выдаче подарка ЕЖ-13. Мы считаем, что сейчас выдавать на руки такой подарок опасно. Считали бы целесообразным приготовить такой портсигар с надписью и монограммой и показать его ЕЖ-13, но не давать сейчас в руки, а заявить, что он будет пока храниться в его личном деле как награда.

Мы исходим здесь из того, что лишние ценные вещи могут сейчас возбудить большое подозрение

Центр».

Роли переменились. Парижская резидентура не хотела даже на время оставаться без такого источника информации, как Скоблин.

«Центр

Обращаю ваше внимание на то, что к ЕЖ-13 Миллер и Шатилов продолжают относиться с полным доверием. Когда Миллеру донесли, что Федосеенко уверяет, что провокатор — не кто иной, как Скоблин, Миллера передернуло, и он предложил немедленно исключить Федосеенко из списков корниловского полка.

Шатилов сказал ЕЖ-13: «Вас это не должно смущать, и про меня пускают слухи, что я не просто агент большевиков, но что большевики мне платят жалование в две тысячи франков».

Генерал Шатилов поддержал Скоблина потому, что и сам стал жертвой волны слухов. Миллеру сообщили, что Шатилов, Скоблин и Туркул готовят переворот внутри РОВС, чтобы скинуть Миллера.

Шатилов ходил к Миллеру объясняться и оправдываться и заодно говорил о клеветнической кампании протии Скоблина. Но Миллер и так был однозначно на стороне своего старого друга и решил в обиду Скоблина не давать.

Пока происходило бурное выяснение отношений в русской эмиграции в Париже, Скоблин чуть было не погиб.

Несколько месяцев он лечился от малокровия. Ему впрыскивали какую-то новую патентованную сыворотку, но после восемнадцатого укола он почувствовал себя очень плохо. Его состояние стремительно ухудшалось, и он чуть было не отдал Богу душу.

Его повезли в операционную, и хирурги потом сказали Надежде Васильевне Плевицкой: опоздай они на час, у пациента было бы общее заражение кропи.

В парижской резидентуре советской разведки о тяжелой болезни Скоблина узнали случайно, потому что уговорились месяц не встречаться.

Сотрудник резидентуры, который непосредственно работал с генералом, помчался в больницу. Когда он приехал, Скоблин чувствовал себя уже вполне прилично. Скоблин похвастался, что к нему в больницу приходили Шатилов, Туркул, Фок, Витковский, делегаты от корниловцев. Генерал Шатилов проявлял особое внимание, звонил каждый день, осведомляясь о состоянии больного.

Лежа на больничной койке, Скоблин переписывал секретный доклад Шатилова «Положение на Дальнем Востоке».