Обрадовавшись, что мы явились не за поборами, Виски-Энн поведала нам трагическую историю Фатимы, изначально звавшейся Али ибн-Гази, — четырнадцатилетнего сирийского мальчика, попавшего в Америку чуть больше года назад. Мать Али умерла через несколько недель по приезде в Нью-Йорк, подхватив какую-то смертельную заразу в сирийских трущобах около Вашингтонского рынка. Отец, простой чернорабочий, так и не смог никуда устроиться и принялся попрошайничать. Детей он стал выставлять на улице, чтобы подстегнуть щедрость прохожих, и в этом качестве на углу возле «Золотого Правила» мальчишку заприметила Виски-Энн. Нежные ближневосточные черты его лица, по словам Энн, «идеально подходили ее заведению». Она быстро «договорилась» с отцом Али, причем условия договора до чрезвычайности напоминали обычную кабалу или даже рабство. Так родилась «Фатима», и при упоминании этого имени я поймал себя на том, насколько отвратительна мне эта практика крещения юных созданий, предлагаемых взрослым мужчинам, кои либо бессмысленно разборчивы в том, над кем им предлагают надругаться, либо возбуждаются от особо смехотворных извращений.
— Она была настоящим золотым дном, — сообщила нам Виски-Энн.
Мне вдруг захотелось избить ее, однако Маркус продолжал допрос спокойно и профессионально. Тем не менее Энн смогла рассказать нам об Али очень мало, а когда мы изъявили желание осмотреть комнату, в которой он работал, и опросить мальчиков, с которыми он дружил, она едва не встала на дыбы.
— Полагаю, таковых окажется немного, — мимоходом заметил Маркус. — Вероятно, он был довольно трудным юношей.
— Фатима? — удивилась Энн. — Если так, мне об этом ничего не известно. Хотя, разумеется, она могла быть настоящей стервой с клиентами — вы удивитесь, узнав, сколько народу такое любит, — но она никогда ни на что не жаловалась, да и другие девочки души в ней не чаяли.
Мы с Маркусом обменялись недоуменными взглядами. Это заявление совершенно не совпадало с шаблоном, по которому убийца отбирал жертв. Когда мы шли вслед за Энн по грязному коридору вдоль перегородок. Маркус, озадаченный этой явной несообразностью, сначала кивнул, а затем пробормотал мне:
— А как бы вы повели себя с ребенком, проданным в рабство? Давайте посмотрим, что скажут остальные дево… то есть
Остальные мальчики, работавшие в «Золотом Правиле», не сообщили ничего такого, что противоречило бы их мадам. Стоя в узком коридоре и опрашивая по одному свыше дюжины раскрашенных подростков, по очереди выходивших из своих «номеров» (и принужденные все это время слушать непристойные похрюкивания, стенания и уверения в низменных страстях, доносившиеся оттуда), мы с Маркусом раз за разом получали портрет Али ибн-Гази, лишенный каких-либо яростных или же буйных черт. Это заставляло задуматься, но размышлять нам было некогда: последние лучи солнца уже гасли, а нам следовало осмотреть здание снаружи. Когда бывшую комнату Али, выходившую в переулок на задворках, для нас освободили двое вороватого вида субъектов и изможденный мальчик, мы сразу нырнули в ее влажное тепло, напитанное запахом пота, чтобы проверить гипотезу Маркуса о том, как перемещается убийца.
Здесь мы наконец обнаружили то, что искали: грязное оконце, которое можно открыть, а над ним до самой крыши — четыре этажа глухой кирпичной стены. Нам следовало осмотреть ее, пока солнце не зашло окончательно. Выходя из крохотных апартаментов, я, тем не менее, помедлил, чтобы уточнить у неангажированного в тот момент отрока в соседнем «номере», когда Али покинул заведение в ночь своей смерти. Отрок нахмурился, озадаченно уставившись в дешевую плитку полуразложившегося зеркала.
— Будь я проклят, вот так штука! — ответил он пропитым голосом, как-то не вязавшимся с юными устами. — Кабы не спросили, и не вспомнила бы. Я вообще не помню, чтоб она куда-то ходила. — Он отвел руку с зеркальцем подальше, не прерывая своего занятия. — Но я, возможно, была занята. В выходные тут всегда битком. Должно быть, ее заметили другие девочки.
Но тот же вопрос, заданный по пути к выходу еще паре накрашенных лиц, остался без ответа. Становилось очевидно, что Али покинул дом терпимости через окно своей комнаты и был спущен вниз по задней стене здания. Мы с Маркусом выбежали наружу, заскочили в парадное и через крохотный вестибюль достигли облюбованной крысами непроглядно темной лестницы, с которой заляпанная гудроном дверь вела на крышу. Спешка диктовалась не только умирающим закатом: мы оба знали, что идем по следу убийцы гораздо точнее, нежели когда-либо прежде. Нас переполняли ужас и восторг.
