Алиенора Аквитанская полностью

Отныне — и именно этому обстоятельству мы обязаны лучшими образцами провансальской поэзии — Бернарт обращался в своих стихах к той, что и в самом деле стала первой Дамой Запада, к английской королеве, которой в те времена в изобилии посвящали романы и стихи. Действительно ли именно ее он воспел под именем Mos Aziman — «мой Магнит»? Трубадуры охотно скрывали имя Донны, которой воздавали почести, под «senhal», вымышленным именем, потому что скромность была неотделима от куртуазности. Не следовало открывать читателю имя своей Донны, оно, подобно сокровищу, должно было оставаться погребенным в глубине сердца поэта. Имя «Aziman», Магнит, как нельзя больше подходит Алиеноре; некоторые песни Бернарта, обращенные к особе, скрывающейся за этим таинственным «senhal», указывают на то, что поэт в то время находился в Англии, где его удерживала служба у короля, и был разлучен со своей Донной, пребывавшей

Это обстоятельство исторгает из его груди тяжкий вздох и заставляет воскликнуть: «Ах, Господи! отчего я не ласточка?»

Могло ли случиться, что Генриха, как случилось до него с Эблем де Вентадорном, несколько раздражали похвалы, расточаемые королеве трубадуром? Не по этой ли самой причине он увез Бернарта в Англию, предпочитая, чтобы его от королевы отделяло море? Так, по крайней мере, уверял век спустя биограф поэта, Юк де Сент-Сирк.

Несомненно, манера обращения Бернарта к «Mos Aziman» порой выглядит достаточно дерзкой и вольной: в одной из своих песен он молит Донну приказать ему явиться в ее спальню, «туда, где она раздевается», — правда, тотчас прибавив, что надеется лишь на ее позволение «смиренно пасть на колени» и снять с ее ноги башмак; но, может быть, этот своеобразный юмор пришелся не по вкусу властному супругу?

Бернарт был вечным влюбленным; Алиенора, как никто, была создана для того, чтобы служить воплощением Донны, дарящей радость. И все же должны ли мы видеть в пылких строфах трубадура нечто большее, чем соответствие законам жанра, чем чисто литературное переживание? Мы никогда не узнаем этого достоверно, но не мешало бы задать себе вопрос: намного ли лучше нас понимали это оба героя предполагаемого романа — сознавали ли они с полной ясностью, что испытывают чувство, затрагивающее самое их существование, или верили, будто всего лишь участвуют в легкомысленной, но восхитительной игре, отвечающей поэтическим требованиям, в соответствии с которыми Поэту полагалось быть влюбленным в Донну?

Зато ни малейших сомнений ни с точки зрения Истории, ни с точки зрения поэзии не вызывают кельтские реминисценции, которые то и дело срываются с уст Бернарта де Вентадор-на, уподобляющего себя Тристану,

Изольда, Тристан — эти два имени пережили эпоху феодализма и донесли до наших дней отголоски самой волнующей истории любви. Редким средневековым именам удалось дойти до нас через века пренебрежения, — века, в течение которых непомерный культ классической Античности упорно отвергал все, что звучало не на латыни или греческом, а Любви давалось только одно право — быть Эросом или Купидоном, появляясь в литературе лишь в виде подражаний суровой олимпийской мифологии.

Тристан и Изольда, Роланд и Оливье, король Артур и Карл Великий, — вот имена тех немногочисленных персонажей, кому, наряду с королем Лисом и его окружением только и удалось (по крайней мере, во Франции) уцелеть в нашем фольклорном царстве и победить невежество, заботливо поддерживаемое учеными. (Надо ли упоминать о том, что из числа последних исключением являются Гюстав Коэн и Жозеф Бедье?)