Я был не в силах больше выносить эти оскорбления. Переход от любви к ненависти оказался таким внезапным и резким, что теперь я сам не мог воспринять новую реальность. Я разрыдался так, как никогда раньше не рыдал, и Клаудия попыталась меня утешить, но я ревел, как младенец, слезы катились градом. Наверное, впервые в жизни я разразился столь безудержным плачем. Даже ненависть Виолеты на время утихла, во взгляде девушки мелькнуло сострадание. Но она ни единым жестом не проявила его, наоборот, снова дала волю своей ярости и добила меня словами:
— Убирайся сейчас же!
В тот момент Виолета казалась карикатурой на себя саму, уродство взяло верх над ее естеством. Мир, который удалось создать нам троим, стремительно рушился.
— Виолета, пожалуйста, опомнись!
— Я не хочу тебя больше видеть! Никогда!
Я чувствовал себя настолько униженным, раздавленным и оскорбленным, что велел себе на время забыть о Виолете.
Словно на автопилоте добравшись до парковки при аэропорте, я сел за руль и поехал куда глаза глядят; меня несло, как корабль без парусов. Я не знал, где север, где юг, где восток, где запад; просто гнал по шоссе на предельной скорости. Я въехал в Аликанте, пересек центр города, а память моя один за одним выплевывала обрывки воспоминаний, похожие на фотоснимки: моменты из неких прошлых жизней, фрагменты драм и трагедий, случившихся в далекие времена, — проекции раненого рассудка.
Неожиданно для себя я свернул на южное шоссе, направившись к пляжу Сан-Хуан. Во время этой гонки образы в моей голове вспыхивали и гасли, беспорядочно сменяя друг друга.
Я добрался до Мучамьеля — и тут машина словно сама привезла меня к тому романтическому саду, который возникал в моих сновидениях.
Я перелез через стену и стал пробираться по саду, чувствуя себя разбитым и измученным. Воспоминания давили тяжким грузом, будто на мою грудь легла могильная плита. Мной овладели тоска и усталость, я ощущал себя грязным, подступало безумие. Растрепанный, голодный после долгого трагического дня в аэропорту, я страшно хотел спать.
В тот момент я бы не отказался от эликсира Фламеля, но прошлое отступило в такую даль, что теперь моя реальность казалась совсем иной. Мир как будто сжался, став всего лишь сном. Неужели я только теперь вступаю в свою подлинную реальность, а все прочее было сновидением? Невозможно! Так не бывает!
Глядя на заболоченную поверхность обширного водоема, некогда служившего бассейном этого поместья с романтическим садом, я подумал о смерти другой женщины, о случившейся четыре года назад трагедии, подробности которой мой рассудок отказывался восстановить. Мне помнились только рыдания и скорбные вопли; человек, распростертый на земле в луже крови рядом с худеньким тельцем юной, очень юной девушки, в слезах повторяющий:
— Я не убивал ее! Это не я!
Человек, лежащий на лестнице в саду, в измятом перепачканном костюме, без галстука, со спутанными волосами, в запыленных ботинках; его глаза, покрасневшие от ярости и боли, воспаленные от ужасных воспоминаний… Эльвира. Кто она такая, Эльвира? А потом — ослепительная вспышка света.
Тишина, полная тишина. Фосфоресцирующие, бумажно-белые стены.
— Где я?
— Успокойтесь, друг.
Женщина, похожая на Виолету, но наверняка не она, делает мне в руку укол. Я засыпаю и снова вижу сон.
Шоссейная дорога из Бадагоса в Лиссабон — очень длинная, широкая, ее не охватишь взглядом. Прямая линия, которой нет конца. Мне необходимо оказаться в Синтре. Я полон ожидания; время от времени я бросаю взгляд на соседнее сиденье, где лежит сумка с «Книгой еврея Авраама», изумительной копией, в которой описаны все шаги к обретению философского камня. С каждой прожитой минутой я все больше приближаюсь к нему, каждое пролетающее мгновение дарит мне ласку бессмертия. Меня переполняет эйфория. Я никогда не останусь один.
Женщина, похожая на Виолету, говорит с другой женщиной, похожей на Джейн. Разумеется, всего лишь похожей. Входит доктор. Голос его слегка напоминает голос Жеана, но я знаю, что это не Жеан.
— Доктор, пульс слабеет.
Их голоса далеко-далеко, страшно далеко, почти неразличимы. Переплетение проводов, гудение компьютера. Я скитаюсь по какой-то странной металлической местности, где перемешаны свет и тени. Мне холодно, очень холодно.
— Вот он и приходит в себя. Пульс восстанавливается. Ошибка с чипом чуть его не убила. Она вживила ему чип другого пациента. Через час, когда ее смена закончится, я хочу видеть ее у себя в кабинете.
— Да. Он возвращается, ему уже лучше.
25 апреля я торжественно переезжаю мост. Воды Тежу[109] в этом месте текут воистину величаво.
Я понимаю, что свершается нечто важное. В моей голове теснятся образы лиссабонских друзей; я увижу Рикардо Лан-су, Луиша Филипе Сарменту, Фернандо, Инеc. Ах, красавица Инеc Алмейда!
— Меня зовут Рамон Пино.
— Проходите. Добро пожаловать в Регалейру. Вы алхимик?
— Да.
— Мне сказали, что вы прибыли из Музея изумрудной скрижали.
— Да, правильно, из Амстердама.
— А откуда вы родом?
— Из Испании.
— Наверное, из Андалусии?
— Да, из Кордовы.
