Когда-то он тоже заговаривал со мной о потаенных подземных городах. И вот теперь, глядя на Инес, я вспомнил, что Голем упоминал о своей португальской подруге, манекенщице, которую время от времени навещал.
— Инес, у тебя с Раи был роман?
— Что за глупости! Он просто приятель… моей матери. Часто бывал у нас дома. Мама была сильно в него влюблена. Ей нравятся такие странные типы. Мама говорит, что Раи — это машина.
— Секс-машина?
— Эх, ничего ты не понял.
— Все дело, наверное, в его языке, ведь прочие части его тела не очень подвижны.
— Зависть — плохое чувство. Все вы, мужчины, одинаковы: не выносите, когда вам говорят, что кто-то умеет делать это лучше.
— Не в том дело, я просто удивился. Хотя Раи часто рассказывал, как хороша в постели его португальская подружка. Извини, на мгновение мне показалось, что речь идет о тебе.
— Значит, ты ревнуешь? Боюсь, ты выбрал для этого не самое подходящее время. В общем, Рамон, нам пора прощаться.
— Ты уходишь — вот так?
— А как еще мне уходить?
Инес поцеловала меня и покинула комнату с равнодушием проститутки, закончившей свою работу.
А на что, интересно, я рассчитывал? Вечно со мной так! Мне нужно, чтобы все женщины в меня влюблялись. Тщеславный, наивный глупец!
Я сглотнул, и мое беспардонное воображение тотчас перенесло меня в Лондон. После всего, что я натворил, я засомневался в своих чувствах к Виолете, но мысль, что та способна меня разлюбить, была невыносимой.
Наконец я оделся, вышел на улицу, отправился на автовокзал и поинтересовался расписанием рейсов на Синтру… И тут же расхохотался, стоя перед справочным окошком, на глазах у кучерявой пучеглазой блондинки.
— Какая глупость! У тебя же машина на гостиничной стоянке, остолоп!
Я только сейчас вспомнил об этом.
Девушка улыбнулась и покачала головой — дескать, мир окончательно сошел с ума, куда мы катимся?
Уж у нее-то с головой все в порядке, под ногами — твердая почва; девушка казалась надежной, как гранит, и незыблемой, как скала на берегу.
У самой гостиницы, на углу, меня поджидал Витор.
— Я как раз за тобой. Едем в Синтру.
— Сегодня вернемся?
— Там видно будет. Если захочешь, сможешь там задержаться, так что на всякий случай лучше соберись.
— Хорошо, отправимся прямо сейчас.
До Синтры мы добрались очень быстро — в такое время суток движения на дорогах почти не было. Вообще-то Витор жил в городе Амадора, а здесь у него имелся старый трехэтажный дом рядом с вокзалом, а именно — на улице Жоау-де-Деус. Там он устроил свою лабораторию, где работал весной.
Когда мы прибыли на место, Адриао выдал мне карту Синтры, в которой я не нуждался. Мы направились к нему домой, но мой хозяин предупредил, что до пяти будет очень занят, поэтому, если я предпочитаю компанию одиночеству, мне лучше позвонить приятелю, Луишу Филипе. Я так и сделал, и женский голос — наверняка трубку сняла секретарша — сообщил, что сеньор Сарменту уехал в Бразилию. Тут я вспомнил, что несколько месяцев назад мой друг упоминал, что познакомился с бразильской топ-моделью. Значит, любовный пасьянс сложился. Луиш Филипе тоже увлекался алхимическими играми и был членом одного из тамплиерских обществ, но как только в его жизни появлялась девушка, все остальное переставало его волновать.
Витор посоветовал:
— Неплохо бы тебе съездить на машине в горы. Отправляйся в Каштелу-да-Пена, или в Каштелу-душ-Моуруш, или еще куда-нибудь. Или можешь заняться, к примеру, изучением растений синтрийского леса.
Меня покоробила его чрезмерная напористость — было видно, что Адриао во что бы то ни стало решил от меня избавиться. Но, по правде сказать, мне было все равно и хотелось только поскорее вернуться в Лондон.
Сверившись с картой, я отправился в путь по узкой дороге, тянувшейся мимо дома Витора. Потом, изрядно поплутав, выбрался на шоссе 247 и доехал до монастыря капуцинов, давно закрытого и заброшенного. Ни одной машины, ни одной живой души, только журчание ручейков, пение птиц да шелест листвы.
Я позвонил в колокольчик возле ветхой калитки, но никто не явился. Тогда я решил прогуляться по лесу, побрел на север и оказался в зарослях, где сухие папоротники росли вперемешку с молодыми зелеными побегами. Некоторые растения были мне знакомы: вот черемица, вот волчье лыко, вот эуфорбиум, или же молочай смолоносный, — он любит сырость и расцветает летом. А еще я распознал многоножку. Неплохо для ботаника-любителя! Но вообще-то меня больше интересовал свет, пробивавшийся сквозь листву, как сквозь природные жалюзи: эти яркие пятна придавали лесу загадочный вид. Я заметил, что земля здесь испещрена трещинами, расщелинами, пещерками, и у меня возникло ощущение, что под горными склонами что-то есть. Мне показалось, что гора внутри полая и в глубине синтрийской сьерры таится жизнь. Мне стало страшно, и я вернулся к монастырю.
