Она также знала, что когда ей доводится порезать руку, то гены в клетках, окружающих поврежденный участок, дают новой ткани указание расти. Такие же указания получают ее растущие волосы, ее обновляющаяся кровь, и она знала: когда гены выходят из строя и перестают функционировать или устают из-за чрезмерной работы, люди становятся жертвами самых разнообразных заболеваний – от мелкой простуды до прямых угроз здоровью – тяжелых, а подчас неизлечимых болезней.
Порой гены переставали функционировать по собственному желанию или после многих лет безупречной работы, как бы сходили с ума; случалось и так, что гены, которые годами дремали, не давая о себе знать, вдруг, без всякой видимой причины, включались в жизнь. Ее отец считал, что порой сказывались изменения в жизненных циклах, таких как юность, половое созревание, беременность, менопауза, которые включали и выключали гены, а порой дело было во внешних влияниях, таких как загрязнение окружающей среды, стрессы и травмы. Как и все генетики, Баннерман углубленно занимался отдельными специфическими разделами, но он был гениальным ученым, и его интересы простирались далеко за пределы этих разделов, он не мог «прогуливаться только по одной улице».
Несмотря на свою одержимость местью за смерть матери Монти, которая скончалась от рака груди, он всегда одновременно работал и в нескольких смежных областях генетики. В этих исследованиях его радовало и вдохновляло то, что, занимаясь проектом генома человека, ученые и исследователи из разных стран с помощью компьютерной сети поддерживали связь друг с другом, делились базами данных, организовывали совместные начинания, которые никогда ранее не предпринимались в мире науки. Впервые едва ли не весь мир объединился в едином научном проекте.
Пока Монти смотрела на него, он нажал несколько клавишей компьютера и выругался.
– В чем-то просто не могу разобраться!
«Точнее, мы оба», – подумала Монти, скользнув взглядом по стоящей рядом с монитором большой, в серебряной рамке, фотографии матери и ее самой. Глядя на взъерошенную копну светлых волос и открытую улыбку миссис Баннерман, Монти с удивлением осознала, что все больше начинает походить на мать.
Не поднимая глаз, отец снова заговорил, все так же кипя раздражением. Монти с грустью отметила, что возраст все отчетливее начинает сказываться на нем – тело слабело, некогда прямые плечи ссутулились и спина уже не была такой мускулистой, как прежде.
– Кроу не прав! Таким путем невозможно передать структуру этого гена, – сказал Дик Баннерман. – Этот человек даже не знает, какие глупости он несет!
Подойдя к отцу, она положила руки ему на плечи:
– Папа, насколько умен доктор Кроу?
Не обращая внимания на вопрос, он отдал компьютеру какую-то команду.
– Видишь? Рекомбинантная ДНК! Я говорил ему, что в этом эксперименте мы должны пользоваться липосомами, а не вирусами. Ушло впустую целых два дня моего времени. – Наконец он посмотрел на дочь. – У этого идиота куча мнений, основанных на ошибочных исследованиях, но он ничему не доверяет, он всегда хочет увидеть сам.
– Он не верит тебе?
– Относится ко мне как паршивый студент! Понятия не имею, почему в половине случаев он не дает себе труд привлечь меня. Только не спрашивай, что у него делается в голове, – похоже, у него какое-то проклятое скрытое расписание, но быть мне последним педиком, если я знаю, что это такое. – Он снова вернулся к экрану.
Монти нахмурилась при словах «скрытое расписание», вспоминая шесть пропавших этажей на плане и капсулы «Матернокса»; в памяти всплыли и те имена, которые она этим утром видела на мониторе Коннора. Eumenides. Medici. Polyphemus. Она обеспокоенно осмотрела кабинет. Это было ее любимое и единственное помещение в доме, в котором в эти дни еще чувствовалась жизнь. Она остановила взгляд на черно-белой фотографии с автографами, на ней был изображен очень молодой Дик Баннерман в смокинге, расплывшись в счастливой улыбке, он стоял между Фрэнсисом Криком и Джимом Уотсоном, открывателями ДНК.
На почетном месте красовалось цветное фото ее отца, в белом галстуке и фраке, в момент вручения Нобелевской премии по химии. Она отправилась в Швецию вместе с ним, спустя два месяца после смерти матери. Она помнила, как играл оркестр, звучали аплодисменты, помнила печаль и гордость за него, которые она испытывала тогда и снова испытывает сейчас, вечером, глядя, как он одинок и как постарел, как в нем копится горечь и неприязнь к «Бендикс Шер», – а ведь еще несколько месяцев назад он был полон надежд…
– Хочешь, я принесу тебе выпить? – спросила она.
– Я думаю, нам пора перекусить – я голоден. Как ты доехала?
Он говорил, не отрывая глаз от своих формул.
– Прекрасно, – рассеянно ответила она. – Я пойду подогрею ужин.
– Миссис Тернбул все приготовила. Припоминаю, она сказала, что только надо вынуть жаркое из духовки.
– Сейчас приду, – сказала Монти, спускаясь. Она прекрасно знала, что отец пропускал мимо ушей указания домоправительницы и, скорее всего, что-то забыл.
