– Самое непосредственное. Мы живем в мире, который все больше выходит из-под контроля – и почему? Потому что он находится в злобных клещах деспота, который невозбранно господствует тысячи лет. Шарлатан, надутый позер, задира, садист и массовый убийца. Его имя – Бог, доктор Баннерман. Святой отец. Всемогущий. Сколько человеческих существ, – продолжил он тираду, – этот монстр убил во славу своего имени? Может кто-либо подсчитать погибших во времена Крестовых походов, священных войн, инквизиции Римско-католической церкви, которая правила в Европе с тысяча двести двадцать девятого по тысяча восемьсот тридцать четвертый год? Не говоря о количестве приговоренных к смерти как еретиков за прошедшее тысячелетие… – У Кроу возбужденно блестели глаза. – Назовите мне страну, где не было кровопролития, вызванного Великим Обманщиком и его сыном, – и я назову вам две такие, где кровь лилась потоком! Так вот, мы собираемся изменить все это, доктор Баннерман. Мы наконец осознали, откуда берется Бог. С тайной покончено. Теперь мы сами отвечаем за свою судьбу, мы на пороге нового века, и я хочу дать вам шанс присоединиться к нам. И работать вместе с нами!
Дик Баннерман сразу же отверг это предложение:
– Можете меня вычеркивать, Кроу.
Как ни странно, когда Кроу заговорил снова, у него был спокойный и дружелюбный голос.
– Вы должны кое-что понять, доктор Баннерман. Нас интересует не прибыль, а контроль. В течение следующей четверти века мы собираемся доминировать в фармацевтической промышленности: мы будем контролировать производство, распространение и продажу большинства медикаментов в мире. Мы будем способны контролировать борьбу с болью и, что более важно, воспроизводство. Подумайте об этом… у нас будет власти больше, чем у любой известной политической партии.
Ответ Дика Баннермана, как и раньше, был сух и краток:
– Ты свихнулся, парень.
Доктор Кроу не моргнул и глазом.
– О, я не сомневался, что потребуется время, чтобы вы начали осознавать нашу точку зрения. Я буду откровенен с вами, доктор Баннерман. Видите ли, нам нужно ваше сотрудничество. Мы очень нуждаемся в нем.
– Да, еще бы! Вы столкнулись с проблемами, когда решили с помощью «Матернокса» передавать гены псориаза, потому что прибегли к неправильной методологии. Вы сделали одну серьезнейшую ошибку, которую могут заметить, скорее всего, лишь три человека в мире. Я один из них.
Кроу внимательно посмотрел на него:
– Вот как? Может, вы просветите нас?
– Скорее я готов увидеть вас в аду.
– Может, вам это удастся, друг мой. Но боюсь, вам не будет позволена роскошь такого выбора. – Он дал сигнал Зелигману, который, нагнувшись, занялся клапаном.
Почти сразу же Дик Баннерман почувствовал, как паралич снова овладевает всеми мышцами. Он попытался заговорить, но смог лишь втягивать воздух.
– Одно из главных преимуществ клиник «Бендикс Шер» в том, что они обеспечивают полное уединение, – сказал Кроу. – Мы можем гарантировать, что наших гостей никто и никогда не побеспокоит – разве что в случае необходимости. – Он улыбнулся. – Вы понимаете?
Генетик буркнул что-то неразборчивое.
– Нет? – Кроу был воплощенная забота. – Разрешите мне внести небольшое уточнение: или вы будете незамедлительно помогать нам, или же мы оставим вас живым и в сознании, но в совершенно неподвижном состоянии, в котором будете находиться столько, сколько вам понравится, – десять, двадцать, тридцать, может, даже сорок лет. Я не знаю, как долго вы сможете протянуть в нем, лишенный возможности читать и писать, – вам останется просто лежать и смотреть на эти стены. Я представляю, что вы сочтете себя похороненным заживо, хотя клаустрофобия вам не угрожает. Пока еще вы можете дать мне знать, прав я или нет, потому что мы собираемся снова ввести вам интубационную трубку и дать возможность день или два как следует подумать.
Дик Баннерман попытался запротестовать, но доктор Зелигман нагнулся над ним и приступил к делу. Через несколько секунд у него возникло ощущение, что все тело залито бетоном. Он видел, как пальцы доктора оттянули ему челюсть и рядом с ней появилось коленце белой изогнутой эндотрахеальной трубки, словно крюк ловца устриц.
Через несколько секунд он мог только смотреть на Ван Гога и слушать ровное позвякивание вентилятора. Комната была пуста.
Вашингтон. Среда, 7 декабря 1994 года
У Коннора было ощущение, что сейчас у него разорвется сердце.
– Монти! – закричал он. – О господи, Монти!
Он ухватился за край упавшего стола, рывком поднял его, подставил под ноги Монти, вскарабкался на него, ухватился за шнур над ее головой и со всей силой рванул его.
Шнур порвался куда легче, чем Коннор ожидал, и он, чуть не потеряв равновесие, принял на себя вес ее мертвого тела. Он обнял Монти, прижал к груди и попытался уберечь, когда они оба свалились на пол.
Тело ее было мягким, оно еще не успело окоченеть. Он коснулся ее щеки. От нее еще шло тепло.
