Поутру они с женой отправились к отшельнику. Вышед во сретенье им из пещеры, старец приветствовал гостя как собеседника ангелов и избранника Божия. Жена глядела на него с благоговейной неловкостью. Он воротился домой, опережаемый поразительным слухом, и начал проповедовать. Он учил, что ни крещение, ни причастие божественных тайн не очищает никого, как не очистило апостолов, но единая молитва; что человек должен стяжать две души, одну общую со всеми, другую небесную; что Дух Святой будет с ним въяве, если он сохранит бесстрастие; что не должно ходить в собрания верных, яко не имеющие пользы, ни заботиться о воспитании детей, ни давать милостыню нищим; что ни узы брака, ни узы клятвы не значат ничего; что преспеянием в молитве можно достигнуть до такой высоты, где ты освободишься от всякой опасности греха. Люди собирались и слушали его с жадностью. Церкви пустели; толпы поклонников сбивались к нему, почитая в нем нового пророка. Епископ поздно хватился: простодушные его увещания, старческие слезы были втуне; люди уходили под знамена нового учения. – Бог, хотевший наказать домоправителя, показал ему все следствия его проповеди: буйства в церквах, глумление над священниками, разврат под именем бесстрастия. Ужас его отрезвил; он думал образумить своих приверженцев, но насилу унес ноги от прогневленной толпы. Жена его умерла от печали; сам он ушел в пещеру, где вверг себя в жестокие подвиги, а когда доводилось ему слышать о новых деяниях, какими прославилась его неистовая школа, он по три дня ничего не вкушал, кроме слез.
За этим рассказом мы ушли далеко и проходили какой-то деревней. Тут спутник мой прервал свою повесть, сказав, что оставит меня на минуту, затем что есть у него одно неотложное дело; с тем он двинулся меж домами, и вскоре я увидел его вдали, бегущего во всю прыть с гогочущим гусем под мышкой и преследуемого рассерженными крестьянами. Когда я опомнился от изумления, то увидел, что стою посреди деревни, жители которой на меня косятся, затем что я был спутником вора, а шел я поглядеть на какую-то пещеру, будто ее стены могли удостоверить все то, что этот побродяга мне сказывал. Плюнул в сердцах и пустился поскорей прочь, покамест от крестьян не вышло худа, со стыдом себя спрашивая, как случилось мне вдаться в эту затею.
На моем пути оказался постоялый двор, а как я ничего не ел целый день, занимаясь этим сумасбродом, то и свернул к его воротам. Небо, полагаю, меня туда привело: ибо среди людей, толкавшихся там, увидел я в углу на лавке какого-то знакомого, а приглядевшись, признал в нем того величавого и благообразного юношу, который в Анкире сказывал мне о чудесах своего наставника. Ныне, однако, я его насилу узнал, так вид его переменился: свалялись волосы, глаза потускли, в чертах уныние, смотрит так, словно всякая радость для него умерла. Я же, намеренный выдать свое любопытство за человеколюбие, сажусь с ним рядом и, тихо тронув его за руку:
– Помнишь меня? – говорю. – Я – школьник апамейский, а ты – спутник и ученик божественного Максима; мы с вами встречались в Анкире, когда учитель твой избавил семью и город от жестокого демона: и давно же это было!.. Скажи, совершил ли Максим еще что-нибудь чудесное, о чем можно поведать, – я бы с охотою и благодарностью тебя послушал; или же – да не будет! – что-нибудь дурное приключилось, отчего ты сидишь здесь один, в унынии и безмолвии?
Так говорю я ему; он же со вздохом отвечает:
– Желал бы я, чтоб все мы умерли там, в Анкире, навек оставшись счастливыми людьми, а не вспоминали прежней славы, отчего нынешние горести лишь язвят сильнее. Благословят тебя боги за готовность слушать, что мы испытали; впрочем, эта история, может, окажется и поучительной.