«Послушай, дитя мое, со вниманием; я бы тебе этим не докучал, если бы не был уверен, что из тех великих и несравненных вещей, которые мне явились, нельзя извлечь духовной пользы. Сел я передохнуть от обычной молитвы. Тут подступил к моему ложу некий муж и тронул меня за ноги; потом коснулся моего живота, потом груди, я же от его прикосновений ничего дурного не чувствовал. Когда он коснулся головы, я испустил дух. Он же, увещевая ничего не страшиться, повел меня и привел в изящнейшее и отраднейшее место, где я увидел деревья и цветы всякого рода. Там росли розовые деревья высотой с кипарис, и лепестки с них непрерывно падали, а на ветвях пели такие птицы, каких и в императорском дворце нет. Во сретенье мне шли прекрасные юноши в блистательных ризах, учтиво меня приветствовали и повели на широкий благоуханный луг, окруженный оградою как бы из света. Нас пустили в ворота, и, увидев внутри многих и славных святых, я был в великом трепете, что допущен в их собрание. Мне же вновь сказали, чтоб я не боялся, и подвели к золотому стулу у ног Господа нашего, говоря, что это место приготовлено для меня. Но когда я уже садился, веселясь, что исполнилось мое желание разрешиться и быть с Христом, явился один человек, именем Афанасий, с которым я был знаком в молодости, когда он славился беспутством, но с тех пор не виделся и забыл о нем; и этот Афанасий спихнул меня со стула, примолвив: “Пришел ты сюда не как следует, вернись к своим грядкам”. Слетев оттуда стремглав, я вернулся и услышал, что ты меня тормошишь и окликаешь. Теперь я полон смущения, ибо на глазах у всех был сброшен с избранного места на землю, а главное – вместо того чтобы уразуметь, чем согрешил, думаю о том, чем таким занимался Афанасий, покуда мы с ним не виделись, что он теперь в раю Божием распоряжается, как у себя в доме».
Я утешал его и успокаивал, говоря, что он какого-то дела не доделал, а потому послан все уладить, чтобы потом его пустили назад с почетом, ибо нет ничего хуже, как раскаиваться, не имея способа исправить. Один мой знакомый, произнося речь, среди превратностей Фортуны упустил Мария, хотя тот был у него в мысленном портике поставлен у такой-то колонны, и так потом досадовал и корил себя, что описать трудно, хотя никто из слушателей – а там были все люди взыскательные – изъяна не заметил; и с тех пор он ничего у этой колонны не оставлял, напротив, произнося речь, торопился ее миновать, чтобы не вспомнить, что у него там поныне дожидается Марий с целым ворохом неприятностей. А другой мой знакомый, когда залез ночью в дом сукновала, чтобы его обворовать, так натерпелся там от вони, что уже себя не помнил, и не заглянул в одну каморку, из которой больше всего смердело, потому что в особенности искал, на чем написать сукновалу, чтобы хоть дверь иногда держал настежь, да не нашел и с тем удалился; а потом, вспоминая об этой каморке, постепенно уверился, что там-то все деньги и лежали, иначе чем бы оттуда так несло, и чем больше он о ней вспоминал, тем больше денег в ней оказывалось, так что он и по темени себя бил от досады; не знаю, какими средствами он заставил себя уйти от этой каморки, а под конец в ней уже все императорские сокровища скопились и вся персидская казна.
Мой старик успокоился и повеселел, уверившись, что дадут ему вернуться. Такое загорелось в нем усердие, что он пал мне в ноги, прося принять у него исповедь и наложить сообразное покаяние, я же, как мог, от этого дела отнекивался, говоря, что не по мне такая честь, я этому не учен и не след мне его грехи слушать; а как он не отставал, я предписал ему в покаяние то, что он на моем месте предписал бы другому. С того дня пошла наша жизнь уже не как прежде, ибо отшельник каждый камень переворачивал, чтобы небеса ему отпустили, я же тем был грешен, что втайне желал ему подольше не кончить своих дел, ибо к нему сильно привязался и несносно было думать, что он умрет. Жил он тихо и печально, прежний задор позабыл, на реку уж не ходил, а послал меня к крестьянам сказать, чтобы не боялись, приходили за наставлением. Крестьяне пришли, и он поучал их страху Божию, чтобы между собой и в соседстве жили любовно, не крали, друг на друга не доносили и скверными речами не перекорялись, и именем Божиим не клялись, о нем же подобает спастися нам, и ничего бы не творили вопреки заповеди Божией, помня над собою серп огненный, сходящий с небес на землю, по пророку, то есть гнев Божий на творящих блуд и клянущихся ложно. Многие плакали от умиления, а потом не раз и не два приходили, он же никому в беседе не отказывал. То за одну добродетель брался он, то за другую, ища, в чем был доселе нерадив, а вечером сказывал мне о рае, какова неописуемая его красота и сладость, и плакал, вспоминая, я же томился мыслью, не я ли в том виноват, что он поныне здесь.