– Что и говорить, – молвил Евтих, – дело непростое, а все-таки мне, с позволения сказать, оно не кажется безнадежным. Окажись я в подобном положении, я бы думал не о том, как отвести господский гнев, собравшийся у меня над головою, а скорее о том, как вызвать изумление и добиться похвал: тем ведь и отличается разумный человек, что и в беде найдет свою выгоду. А чтобы мои речи не казались пустой похвальбой, скажу, что я бы не сетовал и не оправдывался, но заставил хозяина поверить, что привез ему статую целой и невредимой, в том виде, за какой он платил и в каком хотел ее водворить на своей философской аллее, а нынешний облик – прямо скажем, незавидный – она приняла неожиданно, чудесным образом и почти что у него на глазах. Еще с дороги отправьте своему господину послание, что-де все у вас благополучно и скоро он увидит свою Венеру столь же прекрасной, как она вышла из моря в керинейской гавани; только одно вас беспокоит – некий молодой человек, увидев случайно открытую статую, влюбился в нее без памяти, следует за вами неотступно и предлагает большие деньги, лишь бы позволили ему провести с ней ночь, и что вы не знаете, чему больше удивляться – безрассудству, в какое впадает юность, или дерзости, с каким она его выказывает; и пусть ваш посланец, если его спросят, рассказывает то же, но другими словами; приговаривайте, что бояться нечего, и внушите своему господину такое беспокойство, чтоб он не мог усидеть на месте и вышел вам навстречу со своими людьми, и хорошо бы это случилось рано поутру. Потом, когда ваша повозка уже будет у него на виду и как бы в руках, пусть из нее выскочит и побежит прочь некий человек, с воплями изумления и ужаса, не забывая рвать на себе волосы; хорошо бы это был свободный и приличного рода, чтобы его не так помяли, когда поймают. Пойманный и спрошенный, пусть он признается и покажет, что был влюблен в статую, но боги показали ему, какого они мнения о его бесстыдстве; пусть будет в выражениях и поступках так убедителен, чтобы никому не хотелось усомниться в его правдивости; я думаю, в этих краях достаточно людей, способных, если с ними сторгуешься, изобразить влюбленность во что угодно. Засим пусть отдернут с Венеры ее полог и увидят, во что она превратилась: тут вам надобно будет показать изумление, и хорошо, если вы начнете упражняться в этом заранее, ведь это дело, требующее навыка. Этот Ахей, по всему судя, человек образованный, ему нетрудно будет припомнить не один случай, когда юноши, не по уму пылкие, влюблялись в статуи, пытались овладеть ими и умирали с горя, если не добивались своего: в Книде вам расскажут, как один безумец обошелся с Праксителевой Венерой, когда сумел, обманув стражей, провести ночь в храме, отчего на бедре у нее по сию пору пятно; помнят и Афины своего Иксиона, который, влюбившись в изваяние Удачи, стоящее близ пританея, обнимал свою любимую, покрывал несчетными поцелуями и, изнемогая от желания, молил городской совет продать ему статую за любые деньги, когда же ему было отказано, украсил ее венками и лентами и, сетуя на судьбу, покончил с собой; да и у меня на родине, коли позволено сказать, один молодой наглец завел привычку, поутру идя на форум, целовать медную статую Гортензия, пока его приятели, такие же шутники, зная, когда он появится, не раскалили к его приходу изваяние, так что он долго потом щеголял в медовых пластырях от ожогов. Не говорю уже о том, сколь часто женщины, влюбляясь в изваяния, рожали детей, похожих не на мать и отца, а на тех, иной раз давно умерших, кому дарованы были площадные почести: такова-то, как учит нас Эмпедокл, бывает сила праздного воображения. Вспомнит твой Ахей и то, какие чудеса бывали в старину со статуями: открой любого историка – увидишь, как изваяния то плачут, то потеют, то отворачиваются с гневом или жалостью, то отвечают: «Пойду» или «Не пойду» полководцу, почтительно спрашивающему, угодно ли богине переселиться в его город. Зная все это, мудрено ли заключить, что ваша Венера обороняла свою стыдливость единственным способом, бывшим в ее распоряжении, – сделавшись столь уродливою, что у самого неистового поклонника тотчас спадет жар любострастия, и отпустив бороду столь густую, что сквозь нее ни один поцелуй не пробьется? После этого, полагаю я, Ахей почтет себя трижды блаженным, коли досталось ему изваяние, поступившееся красотою ради добродетели, и не только не спрячет ее в чулане с паутиной, стараясь поскорее забыть о ней и связанном с нею стыде, но, напротив, со всякою честью и благоговением водворит ее посреди сада и приставит к ней раба в праздничном платье, обязанного каждому, кто допущен в сады, рассказывать эту историю, а самым уважаемым гостям будет пересказывать ее сам. Ты же, почтенный, не только избежишь тяжелого гнева, но сделаешься – верно тебе говорю – зеницей в хозяйском глазу, умей только все это кругло обделать.