Были два человека, чьи сады были рядом, один богач, другой бедняк. У богача сад был полон цветами, бедняк держал ульи, за коими прилежно ухаживал. Богач не раз просил перенести ульи в другое место, затем что пчелы всякое утро к нему летят и много досады чинят его домашним, бедняк же просьбы его не исполнил. Тогда богач велел опрыскать сад медвяной отравой, и пчелы, к нему летавшие, все передохли. Осиротелый бедняк подал на врага в суд. Дело разгласилось, горожане увлеклись предметом, по видимости ничтожным. Не стану ни называть тебе вождей народного мнения, ни описывать произошедших сражений, ни пересказывать речей, в коих сограждане пускались гурьбой по саду, ибо ты учился в школе и все это сам себе без труда представишь. Альбуций, по должности эдила ведший суд, решил дело в пользу бедняка. Тогда раздраженные друзья богача, словно по ратному сигналу двинувшись роем, облепили Альбуция и, осыпаемого поношениями, в тычки согнали с судейского места, намяв ему бока. Один бедняк бежал за ним, рассыпая мертвых пчел из складок одежды, и в слезах благодарил доброго судью. Возмущенный Альбуций вышел из города, приговаривая, что если им не надобно справедливости, пусть живут, с чем есть; и как гнев застилал ему глаза, он шел, ни о чем не думая, и к вечеру добрался до Верцелл. Там он остановился на постоялом дворе и начал считать раны, поминая при каждой того, кто ее нанес. Когда он таким образом обошел весь город и исчислил на своем теле лучших мужей Новарии, сердобольный хозяин, глядя на его досады, предложил натереть капусты с медом, дабы прикладывать к ранам, а если этого покажется мало, вкушать ее с кориандром и уксусом, и тогда он к утру сделается лучше нового; если же нет, он поищет для него арники.
На ту пору рядом оказался софист, заночевавший в гостинице, именем Приман, который, слыша речи хозяина, возразил, пусть-де он своей капустой лечит полипы в носу, что же до синяков и ушибов, как знает всякий, кому доводилось выступать перед италийской публикой, от них нет ничего лучше пиявок, коих прикладывают штук по пять сразу; иные, впрочем, рекомендуют рыбный соус, как узнал он недавно, побывав в пелусийском Канопе, где этим снадобьем лечат и укусы крокодилов.
Альбуций в досаде на самонадеянного советчика отвечал, что ежели захочет вернуться на родину, тогда, без сомнения, заранее запасется средствами от крокодилов, а покамест ему довольно будет простой здоровой капусты, ценимой нашими предками, которые были люди прямые и не склонные хвалить то, что похвалы не заслуживает. Приман, однако, упорствовал, превознося пиявок, словно от их участи зависела его репутация. Тогда Альбуций поднялся и, потирая то одно ушибленное место, то другое, произнес перед софистом, хозяином и теми из слуг, кто успел сбежаться, речь на тему «Раненый Менелай раздумывает, предаться ли ему в руки Махаона или отправить кого-нибудь из спартанцев на Скамандр за пиявками». Приман оскорбился. Он вышел и сказал хозяину, пусть сочтет, что он ему должен, затем что он намерен немедля уйти. Хозяин пытался его увещевать, говоря, что-де пускаться в путь теперь не время, ночь близка, другая гостиница далече, но обиженный Приман упорствовал: он рассчитался с хозяином и покинул постоялый двор. Добрался он до реки Сесситы и впотьмах пустился наудачу ее перебрести, однако, распаленный обидою и вином, сбился с брода и потонул.
Ночью на постоялом дворе стучат в ворота. Слуга с соломой в волосах, зевая, вопрошает: «Кто там? чего надобно?» – «Это я, бедный Валерий, – отвечают ему: – вернулся с полдороги за делом: отвори». Слуга заглянул в щелку; сон из него вмиг вылетел, он побежал за хозяином. Хозяин приходит и спрашивает, чего он колотит в ворота и не дает постояльцам спать: ужли его неверно рассчитали? так и за ужин взято менее, чем следовало. – «Отвори, – говорит Приман, мокрый с головы до ног и бледный как смерть, – у меня припасено кой-что для соседа: уж верно будет доволен». Зовут Альбуция; он приветствует стоящего за воротами Примана, как старого знакомого, и спрашивает, чего ему надобно. «Наловил тебе пиявок, – отвечает тот, поднимая руку с лукошком: – поставь, не побрезгай: увидишь сам, как чудно действуют». Альбуций уж хотел его пустить, но хозяин его отпихнул, примолвив, что никому не даст отворить, а Приману крикнул, чтобы повесил лукошко на заборе, утром заберут. «Ну, будь так, – отвечает Приман, поворачивая прочь: – глядите, не забудьте».