— Завтра приходи утром без четверти девять к её дому. У неё не заведётся мотор. Придёшь — поможешь, вот и познакомишься.
— А потом подожжешь ей квартиру и предложишь мне вынести даму из огня?
— Я на себя самое трудное беру, ты — самое приятное, — огрызнулся опер. — Всё, пока. Отдыхай. Гандоны не забудь.
В отношении конрацептивов Егор предпочёл бы не спешить и, наверно, ограничиться конфетно-букетным этапом отношений. Не сказать, что ему очень важно было хранить верность Настюхе. Но, тем не менее, он чувствовал, что к ней привязался, хоть знакомы какую-то неделю.
Вчера после тренировки и встречи с гэбистами зашёл к ней, та радостно кинулась на шею и с ходу сообщила, что сдала какой-то охрененно трудный зачёт. Видно, искренне считала, что отныне всё, её касающееся, имеет значение и для него. А он не стал отрицать, отгораживаться. Наоборот, ему была приятна эта доверчивость.
Сегодня перед обедом зашёл в клуб им. Дзержинского на Комсомольской, в билетные кассы. Убедившись, что никто не видит, скользнул в боковую дверь. Там рассказал прапорщику в фуражке с синим околышем к кому и зачем. А получив у Сазонова нужные сведения о Бекетове и его окружении, к сожалению — скудные, потратил ещё несколько минут на изучение афиши. Действительно, шикарная подборка ретро-кино, и советского, и зарубежного. Насте понравится… Но в театр на Андрея Миронова и Александра Ширвиндта поведёт, наверно, пока ещё незнакомую девицу-торгашку с прибалтийскими именем-фамилией, если та согласится.
После провала охоты на секретаршу он поехал домой, в общежитие. Сбросив пальто и перекинувшись парой слов с пацанами, поднялся на четвёртый.
Удача хоть тут. Настя была одна.
— Заходи! Как удачно. Мои не скоро будут, — она схватила его за руки и ойкнула. — Ты совсем холодный! Горячего чаю хочешь?
— Горячего чаю и горячего… всего остального. Но вдруг придут?
— Они подрабатывают. Варя помогает обеспеченной семье — с дитём сидит или с собакой их гуляет, Марыля — репетиторством, Ядя — переводами. Я одна — тунеядка, мне родители помогают. Могли бы и больше, но не хочу. Девочкам будет обидно.
Егор прижал её к себе. У него в университете расслоение было ещё глубже. Диапазон простилался от едва добывавших деньги на обучение до детей олигархов-лайт с Рублёвки. Настя — такой себе «мажор». Но что ведёт себя сдержанно и не дразнит соседок — правильно.
Она с готовностью обвила его шею руками.
— Хочешь, давай быстро, если боишься, что нас застукают.
— А ты?
— Сделаю тебе приятное. От меня не убудет.
— Не-ет. Я не до такой степени эгоист.
Впрочем, медлить он не стал. Запер дверь и выключил свет. Потом пошёл в атаку, распахнув её домашний халатик. Уложил на кровать и принялся стаскивать трико, с досадой отметив, сетка будет скрипеть как в его комнате до апгрейда дверью. Значит, нужно нечто особенное, чтоб девочка не обращала внимания на скрип.
— Что ты делаешь? — зашипела она. — Бесстыжий!
— Чем выше любовь, тем ниже поцелуи. Это песня такая, ансамбля ВИА Гра, потом спою, а пока не мешай и расслабься.
Он заставил её убрать руки, защищающие последний бастион. Стесняешься? Ладно. Уж шаловливым пальцам, как в молодёжи в песне «Широка странная моя родная», везде у нас дорога.
Девушка схватила подушку и, выдернув её из-под головы, зажала себе лицо. Ослабленный подушкой, оттуда донёсся сладостный стон.
Не теряя ни секунды, чтоб не прервалось прекрасное, парень оказался сверху, после чего сорвал подушку и перехватил ахи-охи своими губами.
Все же самый сладкий поцелуй — не до и не после, а во время…
— В американских фильмах, где не вырезали самое интересное, после этого лежат на спине и курят.
— Для чего? — отдышавшаяся Настя запахнула халат и опёрлась на локоть.
— Для полного кайфа.
— Тебе мало кайфа? Давай повторим.
В голосе проскользнула лёгкая обида. Пришлось исправлять положение — объятиями и новыми поцелуями.
— Я не курю. И с тобой мне очень-очень хорошо. А идея повторить — вообще классная. Но вдруг кто-то всё же вернётся раньше и обзавидуется? Варя по доброте своей удушит ночью подушкой.
— Не удушит. Будет сама лежать и всхлипывать. У неё слёзы проливаются на раз. По любому поводу.
— А завтра девочки работают? Праздник же.
— Какой?
— С седьмого на восьмое января Рождество Христово, — словно спохватившись, Егор добавил: — Комсомольское.
— Комсомольское? Ты неисправим… И исправлять тебя не собираюсь, — её глаза задорно блестели в полумраке, освещённые только уличным фонарём через занавески. — Только учти, активист, я — западенка. Коляды у нас католические, они перед Новым годом. Narodził się Bóg dziecina w Betlejem[10], — последнюю фразу она пропела. — Я — крещёная в костёле. А ты, идейный атеист, сам-то крещёный?
Вопрос застал врасплох. Московского Егора крестили в 2000-м году, а местного… Но, если так, душа важнее, куда бы она не вселилась.
