Он ничего такого не предвидел. Всё случилось само собой, он даже не понял как. Он погрузил всё состояние Бассака на борт, чтобы обогатить его. Честное слово. Единственное, за что он в ответе, – так это за тайну. И когда в рождественскую ночь над тайной нависла угроза, Ангелик испугался.
Смерть Бассака? Несчастный случай! Ангелик не убийца. И это не он устранил Бассомпьера с подмастерьем. Это его доверенное лицо на борту, причём самовольно, не согласовав с ним. Ангелик ничего такого не хотел.
И потом, пожалуй, самое худшее. Его молчание в кабинете, когда Амелия узнала, что их богатство исчезло… Этого молчания он тоже не задумывал. Он хотел рассказать ей о золоте на корабле. Четыре с половиной тонны чистого золота, принадлежащие семье Бассак. Всё их состояние, переплавленное в драгоценный металл. Но, глядя в лицо осиротевшей девушки, он не выдержал. Он захотел, чтобы в нём нуждались. Чтобы на него смотрели..
А для этого было нужно, чтобы она оставалась ни с чем. Единственное решение. Нужно, чтобы Ангелик разбогател, а у неё ничего не осталось. И тогда она полюбит его. У неё не будет выбора.
Он дышит спокойнее. Мало-помалу ему удаётся больше не чувствовать вины. Остаётся лишь забрать груз по прибытии. И всё вернётся к Амелии – в день их свадьбы. А пока что он будет приглядывать за богатством куда лучше четырнадцатилетнего ребёнка.
Жан Ангелик ещё долго стоит среди зловония, разносимого ветром. Глаза у него закрыты. Когда он открывает их, напротив, на горе отбросов, сидят крысы: они глядят на него, не боясь, – точно он один из них.
Кто-то скребётся в дверь Амелии.
Это грызун другого вида, а именно rattus bibliothecae, известный в народе как библиотечная крыса или салонная чёрная мышь. В кабинет входит миниатюрная мадам де Ло. Она давно носит траур по своему покойному мужу, но после смерти отца Амелии она с немалой изобретательностью снабдила своё платье новыми оттенками скорби. Тёмно-лиловый, серый и чёрный тюль теснятся на нём складками. Подобие мантильи укрывает голову и трепещет перед глазами тонкой сеткой с чёрными мушками. А если бы мы могли видеть, как с утра она одевалась перед зеркалом в своей комнатке под самой крышей, то знали бы, что даже фижмы под её девятью юбками сделаны из бамбука сорта nigra, чьи чёрные стебли растут в лесах Китая. Мадам де Ло не просто в трауре, она в сверхтрауре. На самой вершине искусства быть вдовой.
Увидев осевшую на ковёр Амелию, она лихорадочно ищет в памяти какое-нибудь греческое изречение из Аркесилая Питанского или Асклепиада Вифинского, об утешении или стойкости перед испытаниями. Однако такое обилие слёз обезоруживает её, так что она обнимает девушку, и на ум ей приходит латынь:
– Elixe cunicule!
Что приблизительно означает: ах ты мой промокший кролик!
Мадам де Ло уже всё известно. Нотариус, небезразличный к её строгому и утончённому обаянию, рассказал ей между делом о своём досадном открытии. Теперь она знает, что у Амелии ничего больше нет. Бурназо ввернул к слову, что если дом Бассаков вынужден будет расстаться с мадам де Ло, то он будет счастлив, если она согласится давать уроки шитья и хороших манер его правнучкам восьми и десяти лет. Она любезно ответила, что ничего не смыслит ни в шитье, ни в хороших манерах, однако будет держать его в курсе своих дальнейших планов.
Амелия никогда не плакала при ком-то. А наставница никогда не держала её в объятиях. Слишком много всего впервые за один раз.
– Вы знаете, – говорит мадам де Ло, – меня ждало похожее открытие после смерти мужа. Однако тогда я удивилась значительно меньше.
Она улыбается грустно.
– Во-первых, он был моим мужем, а не отцом, хоть в отцы и годился. И потом, на следующий же день после свадьбы я поняла, что он выбрал меня, только чтобы обобрать!
– И вы ему это позволили? – спрашивает Амелия сквозь слёзы.
– Я ничего не помню. Мне было восемнадцать. Я тогда как раз увлеклась астрономией. И смотрела за кометами, а не за своим кошельком. Он спустил всё семейное состояние, до последней серебряной ложечки.
– А отец? Вы могли вообразить такое про моего отца?
Мадам де Ло пожимает плечами.
– Нет. Но я всегда была не сильна воображением.
Какой-то миг Амелия смотрит в пространство.
– Я во всё это не верю, – говорит она. – Жан Ангелик точно что-то знает.
Мадам де Ло улыбается. И крепче прижимает Амелию.
– Я тоже, когда разорилась, пыталась искать виновных.
– Виновный явно есть.
– Да.
– Кто?
Лицо мадам де Ло мрачнеет.
– Я тогда тоже искала. И то, что узнала о муже, было ещё хуже того, что о нём говорили. Заклинаю вас, дорогая, не усердствуйте в поисках.
– Ангелик…
– Бедный мальчик… Идеально подходит на роль виновника. Ему не посчастливилось в вас влюбиться. А вы его не любите.
– Будь он бездарем, я бы его не подозревала. Но он не мог позволить отцу разориться. Я слышала, как они говорили о каком-то загадочном грузе…
– Оставьте его в покое.
– Я уверена: он что-то знает.
– Вам больше не придётся иметь с ним дела.
– Почему?
– Вы уезжаете.
– Они вам сказали? – спрашивает Амелия.
– Да. Вы знаете, что у меня, к несчастью, непереносимость жаркого климата?
