-- И знаете, к чему это привело? Мне пришлось выключить все мои телефоны. Звонили из десятка издательств, не только Нью-Йорка и Вашингтона, но из Филадельфии и Сан-Франциско. Все наперебой просят разрешить переиздать оба сборника в небывалых тиражах. Предлагают за рассказы баснословные цены... Нет, вам следовало родиться бизнесменом, а не писателем. Вы создали сенсацию номер один, превосходящую все известные мне коммерческие комбинации. Поздравляю вас с гениальной идеей. А гонорар мы поделим с вами поровну.
-- Простите,-- сдержанно сказал Уайтинг,-- я считаю, что ваши коммерческие сделки могут продолжаться, но только без моего участия.
-- Почему? Разве вас перестали интересовать мои доллары, на которые вы кутите и содержите вашу танцовщицу?
-- Думаю, что разговаривать больше не о чем: ведь вы читали мое письмо ?
-- Читал. Но я нисколько не обижен. Теперь вы напишете опровержение, сошлетесь на пари или что-нибудь другое, и мы с вами отхватим солидный куш.
-- Нет! Этому не бывать, мистер Фром.
-- Что? А где же ваше слово джентльмена?
-- Я, конечно, перед вами виноват, мистер Фром, но я не знал самого себя. Я переоценил свои силы, и нервы мои не выдержали.
-- Нервы тут ни при чем. Это зависть. Зависть к той славе, которую я себе создал! Итак, конкретно: что вы хотите?
-- Вернуть вам в течение нескольких лет все полученные от вас суммы. Я буду писать, печататься, и вы понимаете, что я смогу не только рассчитаться с вами, но и возместить тот материальный ущерб, который, возможно, причинил вам своим газетным разоблачением.
-- А честь? Имя? Фирма? Это, по-вашему, ничего не значит? Или, быть может, на вашей писательской бирже такие понятия не котируются? Нет, мистер Уайтинг, мы будем с вами бороться, бороться до конца! Я принимаю ваш вызов.
Членами суда согласились быть три известных литератора. Уайтинг отлично понимал, что этих прославленных писателей никто не сможет подкупить ни за какие доллары, и тем не менее волновался.
Он беспокоился, что Фром, набив руку на переделке его произведений, сможет написать что-то, отдаленно похожее на какой-нибудь из его рассказов. Но то, что члены третейского суда -- известные писатели, успокаивало Ричарда. Эти столпы литературы несомненно сумеют отличить подделку от подлинника, как отличают эксперты антикварного магазина Рембрандта или Ван-Дейка от самой совершенной копии. Иначе и не может быть!
Переполненный зал гудел, словно улей. Журналисты, сидя на стульях, подоконниках и верхом на скамейках, что-то быстро записывали в свои блокноты. Сверкали очки. В проходах сновали люди, вперед--назад, вперед--назад. Тут же заключались пари, как на скачках:
"За Уайтинга -- 50. За Фрома -- 100".
Всюду шум, гам. Кто-то отвечал за Ричарда тройным кушем. Шуршали бумажные доллары, звенели центы. Лихорадка охватывала зал. Но вот появился Уайтинг, а следом за ним Говард Фром. Раздался свист, и сразу же все смолкло. Соперников пригласили в соседние залы. Уайтинг вгляделся. Квадратная комната, красивые обои, холодные, мраморные подоконники. От прикосновения к одному из них вдруг задрожали руки. В голове
у Ричарда ни одной мысли, как у новорожденного младенца. Перед глазами листы белой бумаги с печатями. Зубы вгрызаются в ручку. Взглянул в трюмо. Под глазами круги -- следы беспутно проведенных ночей. Сердце чугунной гирей колотится в груди. Злоба комком застряла в напряженном горле. Раздался звонок.
Да, да, это им дан старт. Как на бегах. Ну что ж, начнем. Два часа писать. Скорее... Только писать... Здесь-то он на коне...
"Ночь тупо смотрела черной впадиной. За окном летели ветер и тьма..." Ветер и тьма... Нет, это все банально, и, кажется, в каком-то из моих рассказов уже были эти фразы,-- подумал Ричард. -- Если это так, их теперь припишут Фрому, а меня обвинят в плагиате. К черту! Начну иначе: "Алмазные россыпи звезд плескались в изумрудной синеве моря". Слащаво до приторности. К черту! "Ночь наступила неожиданно. Яркие звезды одна за другой загорались в синем небе". "Почему в синем, а не в лиловом, не в темном?.."
И вдруг Уайтинг почувствовал себя жалким и беспомощным, как бродячая собака, с трудом разгрызшая кость. А в кости-то весь мозг давно высох! Рябило в глазах. Ведь раньше, даже пьяный, он писал много. Так, просто за деньги. Почему же сейчас мысли путаются, и ускользают куда-то, и снова возвращаются, но уже в каком-то ином, искаженном виде? Ведь выпита одна, всего только одна рюмка. Для храбрости. Ну и к черту! Пиши!
И вдруг потекли ясные, стройные мысли... Написал две страницы. Так, еще. Скорее, скорее!
Рука быстро скользила по бумаге. Слова цеплялись одно за другое и нанизывались, как в ожерелье. Фабула росла и ширилась. Еще немного, поворот и неожиданный конец. Все как будто правильно, все хорошо. Ричард не замечал, как бежало время. Публика кричала:
-- Говард Фром! Ричард Уайтинг! Жмите!
А потом свистели, долго, пронзительно, засунув пальцы в рот, как на ипподроме, когда лошади уже у финиша.
