И ей ответило эхо – видимо, оно так долго пробыло в одиночестве, что радо было любому голосу, и радостно раскатилось по углам:
– Кто-нибудь… кто-нибудь…
Сама эта радостная готовность убедила Женю, что никого, кроме эха, здесь нет.
Женя пошарила рукой по стене и почти сразу наткнулась на кнопку выключателя. Раздался щелчок, и пространство перед ней залил старомодный желтоватый свет.
Как только Женины глаза привыкли к этому свету, она огляделась.
Это была маленькая квартира – наверняка выгороженная и перестроенная из другой, большей. В ней была всего одна комната странной формы – одна стена длиннее, другая, напротив нее, – короче, тем самым две оставшиеся стены сходились навстречу друг другу, пересекаясь где-то за пределами квартиры.
Из школьного курса геометрии Женя вспомнила, что такая фигура называется трапецией.
В этой трапециевидной комнате почти не было мебели – только один стул и низкий резной комод с выдвижными ящиками.
Поскольку большого выбора эта комната не предлагала, Женя подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. В нем лежала театральная программа. И больше ничего.
Оставив эту программу на потом, Женя выдвинула второй, нижний ящик комода.
Здесь ее ждала более интересная находка: резная шкатулка из слоновой кости и красивого темно-красного дерева. Женя попробовала открыть шкатулку – но она была заперта.
Зато в ее крышке имелась фигурная замочная скважина.
Тут Женя снова вспомнила о связке ключей из Алисиной сумки и вытащила ее.
На этот раз она не занималась перебором: только один ключ из связки мог подойти к этой скважине. Резной старинный ключ с затейливой бородкой, он был создан явно под пару старинной шкатулке.
Женя вставила ключ в замочную скважину – и ничуть не удивилась, когда он легко провернулся, и шкатулка открылась.
Изнутри крышку шкатулки покрывала занятная, слегка выцветшая картинка – пышно разросшиеся розовые кусты, за которыми не сразу можно было разглядеть кованую ограду и калитку.
В нижнюю же часть шкатулки было вставлено немного помутневшее зеркало, судя по всему, изображавшее пруд. На глади этого пруда – этого зеркала – находился белый фарфоровый лебедь.
Как только Женя открыла шкатулку, спрятанный в ней механизм заработал, заиграл наивную старую песенку:
«Ах, мой милый Августин, Августин, Августин…»
И под звуки этой песенки фарфоровый лебедь поплыл кругами по мутному зеркалу пруда.
Женя была одновременно очарована нехитрой прелестью этой игрушки, этой музыкальной шкатулки, этой наивной песенки – и разочарована: она ожидала чего-то совсем другого, чего-то важного, чего-то значительного, она надеялась, что перед ней раскроются какие-то тайны, надеялась узнать, что стоит за странными событиями последних дней, а вместо этого увидела наивную игрушку из тех, о которых рассказывала ей бабушка…
«Ах, мой милый Августин, – выводила музыкальная шкатулка, – все прошло, все…»
Женя хотела уже захлопнуть крышку шкатулки и продолжить осмотр таинственной квартиры, надеясь все же что-то найти, но вдруг по поверхности мутного зеркала пошли трещины, как по тонкому льду, в середине образовалась полынья, фарфоровый лебедь провалился в нее, а зеркало снова разгладилось.
Только теперь это было не мутноватое зеркало музыкальной шкатулки, а темный экран компьютера.
И по этому экрану побежали зеленоватые буквы:
«Приветствие. Вы получили очередное задание. Сейчас Вам будет предложен новый заказ. Все данные следует запомнить. Ничего не записывать и не фотографировать».
Зеленые буквы растаяли, и вместо них на экране появилась фотография. Женское лицо.
В первый момент Женя подумала, что она спит, или бредит, или сходит с ума. Потому что лицо на экране было ей хорошо знакомо.
Слишком хорошо.
Она видела это лицо каждый раз, когда смотрелась в зеркало.
Лицо было ее собственное.
В какой-то момент Женя подумала, что экран снова превратился в зеркало, и она просто видит собственное отражение – но, когда она открыла рот и захлопала глазами, лицо на экране не повторило эти гримасы. Внимательно приглядевшись, Женя поняла, что перед ней снимок, сделанный некоторое время назад, – она была на этом снимке еще в своем прежнем, почти подростковом образе.
Волосы торчат в разные стороны. Как у больного ежика, не уставала повторять Ольга Фараонова. Глаза накрашены кое-как, это еще что, если проспит, так Женя и без макияжа на работу явиться может. А однажды назло Фараоновой выкрасила она волосы во все цвета радуги. Та как увидела ее утром – просто онемела. Даже Верка-секретарша уж на что пофигистка, так и то головой покачала – ну, Королькова, ты даешь.
