Наверное, она была права. Но позже, когда я стал увереннее держать кисточку, я нарисовал миниатюру – последнее доброе дело, сделанное Бранко для «Форментеры леди»: он стоит на корпусе корабля, глядя в воронку, где обосновалась спора. Картинка не дотягивает до уровня рисунков Бранко, но хочется думать, что он бы меня простил.
Космовики утверждают, что самое худшее в межзвездном полете – оживление. Думаю, это правда. Пока машины согревают твое тело и выявляют клеточные повреждения, тебе даруют сны. Ты плаваешь в искусственно генерированных фантазиях, не испытывая ни страха, ни тревоги из-за отрыва от физической оболочки.
Во сне меня сопровождало имаго – кибернетический образ Кати, моей жены. Мы находились в сконструированном компьютером сознании. Я был насекомым, и шесть моих ног доставили меня в обширную, наполненную деловой суетой камеру. Прямо передо мной четыре рабочих муравья застыли в напряженных механических позах. Изучая фасеточными глазами новых сотоварищей, я заметил, как ближайший откладывает из своего брюшка перламутровые яйца. Незнакомое прежде ощущение подсказало, что сам я тоже наполнен уже созревшими яйцами.
– Мы все равно что боги среди них, – сказал я имаго моей жены.
– Мы myrmecia gulosa, – прозвучал у меня в голове ее шепот. – Муравьи-бульдоги. Видишь королеву и ее крылатых самцов?
– Да.
– А похожие на червяков существа в углу – это королевские личинки. Рабочий муравей собирается их кормить.
– Чем кормить?
– Яйцами, мой дорогой.
Я завертел глянцевой головой с огромными мандибулами:
– И я тоже должен?
– А как же! Долг рабочего муравья прислуживать королеве. Разумеется… ты можешь покинуть эту среду, если пожелаешь. Но тебе еще три часа оставаться в криосне.
– Три часа… все равно что три столетия, – сказал я. – Раз так, давай сменим это на что-нибудь не настолько чуждое.
Имаго моей жены рассеяло этот сценарий – целую Вселенную. Я плавал в белом небытии, ожидая свежих чувственных раздражителей. Вскоре осознал, что мои восемь рук, усеянных присосками, оглаживают сверкающий пунцовый коралл. Осьминог.
Кате нравилось меня разыгрывать.
Сновидения постепенно угасли, и я внезапно ощутил собственное тело, холодное и оцепеневшее, но определенно связанное с моим сознанием.
Я не сдержал долгий примитивный вопль, а затем открыл глаза. Это были глаза Юрия Андрея Сагдева, некогда работавшего инженером главного мозга в Институте Силвеста, но внезапно оказавшегося в странной роли корабельного эвристического ресурса, члена экипажа.
При других обстоятельствах я не выбрал бы для себя эту роль. Я оказался один, в кромешной тишине. Пять моих товарищей по-прежнему спали холодным сном в соседних капсулах, оживили только меня одного. Должно быть, что-то пошло не так. Но я не стал расспрашивать Катю, решив оставаться в неведении, пока она сама не объяснит мне ситуацию.
Я выбрался из открытой капсулы и нетвердой походкой побрел к выходу из зала.
Прошло несколько минут, прежде чем я отважился на нечто более дерзкое. Доковылял до ближайшего медицинского отсека и занялся упражнениями на гальваническом активаторе, давая мускулам нагрузки за пределами мнимого истощения. Затем принял душ и натянул комбинезон, посчитав за лучшее надеть под него термозащиту. Позавтракал жареной ветчиной, ломтиками сыра эдам и чесночными круассанами, запивая их охлажденным соком маракуйи и чаем с лимоном.
Почему я не взял на себя труд выяснить, в чем наши сложности? Уже сам факт моего оживления говорил о том, что это не может быть чем-то безотлагательно срочным. Какая бы неприятная ситуация ни возникла на корабле при почти световой скорости, если она не уничтожила его мгновенно – вероятнее всего, во вспышке редких бозонов, – то сохранится на столь длительный промежуток времени, что у сверхразума команды и главного мозга будут в запасе дни или даже недели, чтобы выработать решение.
Я понимал, что мы еще не прилетели, а следовательно, есть какая-то проблема. Но было так хорошо просто сидеть на кухне, слушать обволакивающую сознание музыку Ределиуса и упиваться состоянием, которое называют жизнью. Просто впускать воздух в легкие.
Я слишком долго был мертв или близок к смерти.
– Хочешь еще, Юрий? – спросило имаго моей жены.
Я был один, если не считать сервитора – дрона гантелеобразной формы, бесшумно парящего над металлическим полом в энергетическом левитационном поле. Выдвинув манипулятор из матово-золотистой поверхности верхнего сфероида, он протянул мне кружку со светлым соком.
