Хорошо отработанной невербальной командой я активировал свою энтоптическую систему. Имплантат обеспечил все необходимые импульсы для формирования имаго, имитации Кати, извлеченной из главного мозга корабля. Яркие квадраты и круги ворвались в зрительное поле, а затем смешались и уплотнились в форму моей жены, застывшую и безжизненную, но явно вещественную. Знаки копирайта компании-разработчика имплантатов вспыхнули на мгновение и тотчас погасли. Я наложил энтоптический призрак поверх скучной формы сервитора, чьи компактные размеры легко помещались внутри пространства, занимаемого женским телом. Серебристые волосы свободно ниспадали, обрисовывая ее узкое бледное лицо, черные кукольные губы были поджаты, а глаза смотрели куда-то сквозь меня. Сцепленные пальцы рук проявились из длинного алого платья с капюшоном, украшенного на плечах эмблемой миксмастеров: две руки, играющие в «кошкину колыбель» с нитью ДНК. Моя жена всегда оставалась генетиком до мозга костей. На Йеллоустоне, где символом веры была кибернетика, это превратило ее фактически в изгоя.
Когда сгенерированная главным мозгом программа стабилизировалась, моя жена ожила, заулыбалась. Теперь кружку с соком держала в руках она.
– Мне было скучно в архиве, дорогой.
– Я чувствую себя неловко, – признался я. – Кате, настоящей Кате, сама эта идея насчет тебя была противна. Иллюзия особенно ее угнетала.
– Меня она не угнетает, – сказала Катя.
– А должна бы, – ответил я. – Разве ты не та же самая личность?
Она улыбнулась так, словно это риторический вопрос. Той же приводящей в бешенство улыбкой, что и у оригинала.
– Понятно, – неуверенно проговорил я.
Имаго было создано против воли моей настоящей жены. Когда нас поразила плавящая чума, у меня появился шанс сбежать на этом корабле. Катя не могла стать членом экипажа, поэтому я тайно оцифровал ее личность. Всю сложную работу проделал имплантат. Сотрудники Института составили карту поведения Кати, изучая ее через мои каналы ощущений все то время, что мы проводили вместе. Моделирование продвигалось медленно, ограниченное объемом памяти имплантата. Но я каждый день закачивал новые данные в главный мозг Института, занимаясь этими операциями недели напролет. Несомненно, Катя начала что-то подозревать, но она ни разу не заговорила об этом.
Выполнив свою подпольную работу, я загрузил копию личности жены в мозг корабля. Разумеется, там недоставало ее воспоминаний, но я пошел на риск и большие затраты, заменив их собственными, полученными путем траления памяти и преобразованными с помощью программы гендерной инверсии. Личность Кати бывала доминирующей лишь тогда, когда я устанавливал контакт с кораблем. Но в глубине души я не сомневался, что другие члены экипажа тоже подготовили себе фиктивных спутников. Обращаясь к кораблю, они разговаривали со своими возлюбленными или с какой-нибудь идеализированной фантазией.
Однако я старался не задумываться об этом.
Да, это обман. Но вся моя жизнь – обман, а имаго Кати – всего лишь самый последний ее аспект. И все же почему же она разбудила меня? Вернее, почему корабль решил разбудить именно меня, а не кого-то другого? Янош, Кай, Хильда, Юл и Карлос по-прежнему лежат в криосне, и незаметно, чтобы они собирались оттаивать.
Я решительно встал из-за стола:
– Спасибо, Катя. Пойду прогуляюсь, полюбуюсь видами.
– Мне нужно кое-что с тобой обсудить, – сказала Катя. – Но, думаю, это может немного подождать.
– Ах вот как, – усмехнулся я. – Решила держать меня в напряжении.
– Ничего похожего, мой дорогой. Тебе нравится музыка?
– Она чудесная, – ответил я и вышел из кухни.
Я оказался в шестиугольном коридоре, залитом тусклым охряным светом. Ределиус преследовал меня и здесь, журча из пьезоэлектрических стенных панелей. Гравитация, прижимавшая меня к полу, была вызвана тягой в одно
Корабль должен был находиться где-то между Эпсилоном Эридана и Солнечной системой.
Прогулка увела меня от ядра корабля к его оболочке, где мимо нас проносился горячий нейтронный дождь. Отсеки, по которым я проходил, становились темней и холодней, казались все менее знакомыми и все более механизированными. У меня появилось иррациональное ощущение, будто кто-то крадется за мной следом.
Мне никогда не нравились одиночество и темнота. Значит, я просто свалял дурака, приписывая это ощущение страху обернуться. И все же волосы на затылке встали дыбом, а на лбу выступил холодный пот.
Большая часть гексагонального коридора оставалась в тени, за исключением ничтожного пятнышка света, сопровождавшего меня, словно гало. Тем не менее я все-таки различил что-то темное, видневшееся далеко впереди, там, где сходились стены коридора.
