Если дно сделано слишком плоским, то свет просто пройдёт насквозь
сверху донизу, так же как он проходит через плоское дно граненого
стакана, и такой алмаз не будет сверкать, или, как говорят, играть.
Потому-то самым трудным навыком, которым должен овладеть новичок,
и является умение точно «попасть» в угол нижних граней. Этот угол
составляет 40 целых и три четверти и ни на полградуса больше или
меньше.
Так вот, Шмуль, учитель от бога, даже не собирается допускать меня к
современным ограночным головкам с автоматической установкой угла:
начинать я должен не более чем с круглого алмазного булыжника,
запаянного в свинец на конце медной оправки. Чтобы добиться нужного
угла, приходится наклонять медяшку и удерживать, прижимая к колесу.
Несколько микронов алмаза содрано, и мне надо быстро поднести камень
к моему ювелирному увеличительному стеклу (лупе) и проверить угол
странным инструментом, который выглядит как металлическая бабочка.
Фокусное расстояние лупы около дюйма, и это означает, что моё лицо
почти полдня приклеено к держащим стекло пальцам. Мне приходится
опираться ими на кончик носа, чтобы лупа не дрожала — ни у кого из
людей нет такой твёрдой руки, чтобы без дополнительного упора
удержать от тряски обнаруженное во время поиска внутри камня
угольных пятнышек микроскопическое включение. Это то же самое, что,
запершись в маленьком шкафу, искать с микроскопом блох во время
землетрясения.
Мне понадобилось около получаса, чтобы осознать, что я смотрю не
на включения в алмазе, а, скорее, на кожные поры моего пальца по
другую сторону камня. Держать лупу и лекало и головку с камнем,
пытаться удерживать пальцы от тряски, глядеть на свет под правильным
углом, задерживать дыхание, стараться не слышать визжания гранильных
кругов вокруг, причём одновременно, — это, пожалуй, чересчур.
Уголком глаза я смотрю на стрелки часов, еле двигающиеся ко времени
окончания работы, тем медленнее, чем оно ближе.
Но вот небольшая суета, и я вижу Хорхеса, вернее, его зад (он
несколько полноват), ползающего на коленках с носом у самого пола.
Как я позже узнал, это обычная поза в алмазном бизнесе, когда кто-то
роняет камень. Это выглядит бесподобно: полная комната взрослых
людей, многие из которых — фешенебельные миллионеры, рассекающие
на четвереньках по полу, хватающие и осторожно разрывающие каждый
катышек пыли в надежде найти камень, улетевший с колеса или у кого-
нибудь с пинцета. На курсах по сортировке алмазов нас не отпускали
домой, пока блудный камень не находился. Один раз нам пришлось
задержаться после уроков на три часа — красивый бриллиант
приличного размера пролетел через всю комнату и приземлился на
уголок преподавательской кафедры, а вовсе не на пол, который мы
прочесывали дюйм за дюймом снова и снова.
Так вот, Хорхес всё ползает по полу, сначала вполне тихо, потом всё
более шумно, потом слегка матерясь по-испански, и вот уже на полу
Натан, а Хорхес смотрит на Шмуля несколько безнадёжным взглядом,
который означает: «Мы имеем здесь проблему. Уже становись на все
четыре и впрягайся». В течение несколько минут на полу оказываются
все. Алмазы на сумму в несколько сотен тысяч долларов зависают над
вращающимися с бешеной скоростью кругами в ожидании огранки, пока
алмазных дел мастера проявляют свою цеховую солидарность. Потерян
двенадцатикаратный алмаз — самый крупный за довольно-таки большой
срок.
Мы ищем далеко за полночь. Сначала каждый кусочек поверхности
пола, потом подоконники (к счастью, сами окна не открывались годами, поэтому можно было не бояться, что камень упал в руки какого-то
алмазного дилера-счастливчика, что в прошлом не раз случалось на 47-й
улице). Затем карман рубашек каждого (любимый тайник); затем
отвороты брюк; затем ботинки; затем носки; затем за поясом, в штанах, в
исподнем, в сумках и коробках, в щелях и трещинах. Мы проверяем даже
волосы, у кого они, конечно, есть (маленькие алмазы часто там
застревают), но всё безуспешно. Потом мы повторяем всё это ещё раз,
потом ещё и ещё. Уже почти светает, когда мы все до одного — ведь не
ушёл никто, все остались помочь — сдаёмся, совершенно зайдя в тупик.
Этот случай — пример того, как оттиск в уме может отпечататься
особенно сильно, когда что-то доброе или недоброе делается тому, кто в
великой нужде. В алмазной отрасли есть страховые полисы, которые
покрывают подобные неприятности, но почти никто не может себе их
позволить. Хорхесу потребовался бы целый год, чтобы возместить
стоимость камня, и вы можете быть уверены, что он выплатил бы всё до
копейки, потому что для огранщика это дело чести. Каждый, оставивший
свою работу, чтобы помочь ему в поисках, проявил заботу о том, кто
попал в беду. Когда речь идёт о таком человеке, действительно
нуждающемся в помощи, то отпечаток — хороший, если мы помогаем, и
плохой, если проходим мимо, — будет намного глубже.
Кстати, на следующее утро хозяину мастерской позвонил огранщик из
соседнего офиса вдоль по коридору с вопросом — не потерялся ли у нас
большой камень? Он нашёл его на полу, в углу, где сидит бухгалтер. Так
я получил посвящение в абсолютную личную честность почти любого в
