— Человек является тем фактором, который и спасает и убивает. Себя. Люди сами себя убивают и сами себя спасают. Бывает, от переизбытка чувств умирают, ибо сердце разрывается. Придумают себе что-нибудь и носятся с ним, только был здоров, как уже лежит, свернувшись клубком, а на следующий день хладный труп. Вы думаете, вас кто-то спас? Нет, конечно, с такими ранами помирают спустя пару минут. Плюс, минус, зависит от человека. Я даже сомневаюсь, что вы бы умерли, если было бы распорото горло. Вы прошли несколько сот метров с такими ранами, это очень трудно повторить. Можете гордиться.
— Откуда вы знаете? — со страхом сказал Вермир.
— Это теперь общественное достояние. Вы всю улицу, точнее две, залили кровью, заляпали стены. Сейчас отмыли, естественно.
— Так теперь все знают, — с затухавшим взором сказал Вермир.
— А вы не помните наш последний разговор?
— Помню… Я не представлял, что в таких подробностях…
— Привыкайте. Драконоборцы не любят внимание общественности, но вам выпал уникальный шанс. Теперь все ждут вашего выздоровления, возвращения, а также наказание злодеев.
— Вы хотите сказать, что люди думают, будто я буду рубить головы?
Доктор закинул ногу на ногу, загадочно улыбнулся, его глаза блеснули.
— До вашего появления, — сказал он, — не было ничего, монотонная темнота… или серость, как вам удобнее. Словом, ничего не было, и это была лишь одна сторона, вы принесли выбор. Вы являетесь силой, которая даёт людям свободу выбора, право отказаться от темноты, перешагнуть через черту с красной большой надписью: «Не выходить!». Вы олицетворение другой стороны.
— И что же это за сторона, по-вашему?
— О, это уже менее важно. Видите ли, в удушающей пустоте и безграничной тьме, хорошим выбором покажется обжигающий огонь и бескрайние моря лавы.
— Вы просто не сталкивались с драконами.
Доктор засмеялся, медленно, тягуче, почти без эмоций, лишь глубоко раздавалась маленькая задорная нотка.
— Можете не волноваться, я уверен, что ваша сторона окажется лучше.
— Думаете, они захотят увидеть калеку?
— Бросьте. Какой же вы калека, не слепы же, — доктор вынул монокль. Вермир заметил, что этот глаз как-то сузился, стал меньше. — Да, левый глаз мой почти не видит, и только благодаря усиливающему стеклу я могу хоть что-то разглядеть. Конечно, ваш и мой случаи разные, но до того, как я получил монокль в пользование, я прожил без глаза, то есть всё детство и подростковую жизнь.
— Моё лицо…
— Да, досадно.
— Оно искромсано в клочья!
— Разве вы уже видели?
— Я представляю. Бугристые швы и не кусочка чистой кожи. Оно изрезано, доктор.
Доктор перекинул ногу на ногу и, с бесшумным вздохом сказал:
— Вы слишком заботитесь о внешности. Не стоит так переживать, людям важна ваша наружность не более чем скалам птицы. Главное, что вы сделаете, а не то, как красиво ваше лицо.
Вермир взорвался.
— Я уродлив, доктор! Похож на чудовище! И если вы говорите, что людям не важна внешность, то вы их просто не знаете! Они по первому взгляду определят, какими быть, злыми, милыми или равнодушными! И нет ничего зазорного, в том, чтобы увидев моё нынешнее лицо испугаться, закричать, выгнать! — гнев, как обычно, прошёл быстро, на смену пришла печаль. Вермир посмотрел в сторону. — Я не тот человек, который даст другое будущее, не теперь. Да и не верю. Больше похоже на воспалённую мысль, чем на правду.
Доктор встал, медленно прошёл к окну, держа руки за спиной.
— Вам не нужна красивая внешность, — сказал он спустя минуту разглядывания крыш, — вы же не мошенник, который хочет мгновенно обаять всех вокруг и сбежать. Вы будете добиваться доверия, уважения, обращать людей к себе. Вашей внешностью станут ваши поступки, отразят вашу сущность. Вам ни к чему обольстительная наружность, вы будете прекрасны и так.
Вермир рассмеялся, звонко, нарочно продлевая смех, чувствовал себя погано из-за того, что делает так, высмеивает идею, но не знал, что ещё можно сделать. Доктор не обратил на всплеск смеха никакого внимания. Спустя пару тихих минут доктор вернулся на стул.
— Давайте посмотрим, — сказал он, доставая ножницы.
Лицо, как и предполагал Вермир, оказалось покрыто шрамами от висков до подбородка, словно в коже каналы. Глазница заросла не полностью, ещё отчётливо виден разрез века. Вместо дыры в животе доктор увидел розовый шов с парой торчащих ниток.
— Как лицо? — спросил Вермир.
— Ужасно, — холодно ответил доктор.
— У вас есть зеркало?
— Вы уверены?
Вермир кивнул, доктор достал из сумки небольшое, схожее с дамским, зеркальце, вермир взял зеркальце, задержал дыхание и резко наставил на лицо. Сердце забилось быстрее, грудь судорожно поднялась и замерла, скорбь, жалость, горечь разлились по венам. Хоть он и думал, что под бинтами скрывается что-то ужасное, но такого представить не мог. Перед Вермиром предстало лицо обезображенное шрамами до такой степени, что возникало лишь одно чувство: ужас. Желание поскорее убрать зеркальце куда-нибудь подальше всколыхнуло, как волны в океане, но он удержался, насильно смотря на своё уродливое отражение.
— Думаю, достаточно, — мягко сказал доктор, забирая зеркальце.
