Лёгкость придавала походке упругость. За мной будто раскрылся парашют, настолько было свободно.
Мы пересекли раскидистые монстеры и, пробившись сквозь толпу, взобрались на холм, откуда открывался вид на Капитолий.
– Я хочу нас сфоткать.
– Прямо сейчас?
– Да.
– Разрешишь это сделать мне?
– Не разрешаю, – он насмешливо ухмыльнулся.
Клянусь, никогда не видел, чтобы у кого-то так ярко светились глаза. Щёлкнув затвором, он посмотрел фотографию, но мне почему-то не показал.
– Получилось?
Он выдавил короткий смешок.
– Такую только в рамочку вставить.
– Что там?
Келвин получился на фотографии замечательно, в отличие от меня. Перед тем как сделать снимок, он не предупредил, что я испачкался мороженым. На носу, в уголках губ и на подбородке подсыхали оранжево-жёлтые сладкие пятна. Ко всему прочему, комичности добавляла моя серьёзность. Я вытерся тыльной стороной ладони и возмущённо насупился.
– Удали.
– Не дуйся. Можно я всё-таки оставлю? На память. Обещаю, что не покажу ни единой душе, даже если будут пытать! – Келвин приложил ладонь к сердцу.
– Понравилась? Я же на ней стрёмный и смешной, – возразил я. – Так на всех фотках. Кстати, я поэтому и не люблю семейный альбом. Он будто создан для того, чтобы родители позорили меня перед родственниками и остальными гостями. Я не преувеличиваю.
– А по-моему, милый и естественный, – он обескуражил невинным тоном. – Эйден на улице. Эйден лопает сладкое. Послушный, доверяющий Эйден.
– Келвин на холме. Келвин с камерой. Романтичный, возвышенный Келвин.
– Я и впрямь такой?
– Ещё проницательный и озорной, – вырвалось у меня неосознанно. – Вру, не всегда… или… Без понятия.
– Если мы будем встречаться и дальше, я загоржусь, – игриво промурлыкал Келвин.
– В гордости нет ничего страшного. Это не порок.
– Тогда почему ты не гордишься и заставляешь удалить фотографию?
– Дело не во мне. Я не очень люблю щёлкаться.
– Попробуем в последний раз? – спросил он, призывно подмигнув. – Если не зайдёт, то я больше не буду тебя заставлять.
– В последний.
– Улыбнись.
Его шершавая щека приникла к моей разгорячённой щеке. Дужка очков холодила за ухом. Я замер в ожидании, следя за действиями Келвина, которого явно не смущала наша близость. Он держался спокойно как удав и на моё невнятное хмыканье реагировал без робости, в то время как я не находил себе места, не представляя, как скрыть румянец и волнение.
– Насчёт три. Раз, два…
Я запомнил день с его запахами и звуками и попытался вложить всё, на что был способен, в слабую ласковую улыбку.
– Три! – произнёс он громко, заглушив голосом удар от неудачного падения мальчишки на лонгборде15.
– Ну как?
– Супер.
У него было прямоугольное лицо с высоким лбом и ямочка на подбородке, и примечательный круглый нос. Над правой бровью выделялось родимое пятно. Тёмный, полный, складный Келвин, одетый в жёлтую новенькую толстовку, представлял приятный контраст со мной, светлым, худым, угловатым парнем в любимой, застиранной, безразмерной футболке с изображением группы «Thirty Seconds to Mars»16.
Часть снимка занимали плоские крыши. В далёком бледно-синем небе парил дельтаплан, похожий на огненную птицу.
Я не был жалким, смешным или каким-то не таким. Отнюдь, всеми фибрами души я излучал искренность, трогательную красоту. Мы излучали.
У меня всегда был зелёно-карий цвет глаз? Взгляд, в котором читалась жажда знаний и новшеств? Неужели в альбоме, на фотографиях, где я грыз пластиковую ежевику или где учился играть на гитаре, нервно трогая за струны, чертовски плохо падал свет? Почему я всячески отпирался от прошлого и не намеревался разгадать секрет утерянных воспоминаний?
Какую бы ошибку я не сотворил, я знал и чувствовал, что был рождён вовсе не для скорби. В голове вертелась мысль: «Ты не жертва обстоятельств! Думай шире, глубже, и тогда, может быть, тебе откроется тайна».
– Потом скинешь?
– Я был прав? – спросил Келвин. – Фотографироваться и фотографировать полезно и увлекательно. Спасает от однобокости в суждениях.
– Да. Позволишь что-нибудь заснять?
– Например?
– Древесную стружку, банку из-под фанты…
– Шляпку немолодой леди? – закончил Келвин.
– Только… я не умею. Понимаю, что навязываться не круто, и ты наверняка распланировал день, но что, если мы задержимся на холме? На часок-другой.
– Я покажу, – ответил он.
– Вот так просто?
– А зачем усложнять? – изобразил непонимание Келвин.
Я отошёл к декоративной ограде, за которой работал старый косильщик. Наклонился перед плоским гладким камнем и, подковырнув пальцем, откинул в сторону, прерывая идиллию. Внизу барахтался жук с красивой лаковой спинкой, отливающей холодной голубизной. Явно рассерженный, что его потревожили в ранний час, он зажужжал, точно пропеллер.
Келвин глухо простонал:
– Ну и чего ты к нему прикопался?
– Посчитал, что именно под камнем найдётся моя первая модель.
– Мне нечасто приходилось заниматься макросъёмкой, но я помню бабочку из сада. – Он присел рядом, держа фотоаппарат в полной боевой готовности.
