Наверно, вместе с этой вазой мир и раскалывается на две части — именно в этот миг Рикард понимает, что их жизнь больше никогда уже не будет прежней.
Со второго этажа слышится визг.
— Проклятая тварь! Она меня укусила! Вот же ведьма!
Его сестра бежит вниз по лестнице, Рикард бросается ей навстречу, но чья-то рука в шипастой перчатке бьет его наотмашь.
— Куда ты собрался, щенок? Зуар, привяжи его к стулу!
— Это не наше! — мать указывает на шкатулку и складывает ладони в жесте мольбы, на глазах у неё слёзы. — Пожалуйста! Не надо!
Третий, у лестницы, подставляет сестре подножку, и она летит кувырком на пол, сбивая изящный чайный столик. Крэд резко дергает её за руку вверх и швыряет обратно, навстречу тому, кто гонится за ней.
— Гаран! Мать твою! Ты что, с девчонкой совладать не можешь! Свяжи её. И кляп воткни, чтобы не орала.
Гаран держит сестру сзади за воротник, но она умудряется лягнуть его ногой по колену.
— Ах ты, тварь! — он швыряет её на пол и бьет пинком в живот.
— Нет! Пожалуйста! Вы же люди! — кричит мать и бросается к сестре, но её хватает за волосы рука Алфреда.
— Куда?!
...они не люди...
…они рыцари Ирдиона...
— Сжечь всё! — машет рукой Крэд куда-то в сторону лестницы и уводит связанного отца в другую комнату.
Кто-то вносит в гостиную бутыли с ирдионским пламенем, которое ещё дремлет в ожидании пищи...
Зуар смахивает с каминной полки часы и мамины фарфоровые статуэтки журавлей, они разлетаются по ковру — хрупкие белые фигуры, и тяжелый сапог храмовника наступает на них, ломая журавлям тонкие шеи и крылья.
Мать плачет, а Алфред привязывает её к стулу с высокой спинкой.
— Пожалуйста! Пожалуйста, не трогайте детей!
— Заткнись!
Рикард вырывается и кричит.
— Нет! Не трогайте её! Отпустите её!
Но тяжелая рука в перчатке снова бьет его, на этот раз сильно, и он, падая, ударяется головой о мраморный пол и проваливается в небытие...
А когда он очнулся, огонь уже стал живым...
Он вырвался на волю и помчался оранжевой змеёй вверх по лестнице, взметнулся по стене, разукрасив черными потеками копоти перламутр ассийской штукатурки, обвил балясины, слизал кисейную занавеску и скользнул к потолку по тяжёлому шёлку портьер.
— Рикард! Проснись!
Расползался в стороны, пожирая мягкий ворс зеленого ковра и резные ножки изящного столика. А бумаги, сорванные со стола горячим ветром, сгорали еще в воздухе, не долетая до объятого пламенем пола.
— Рикард! Проснись!
И поначалу это было даже красиво, на какое-то мгновенье огонь был чист и прозрачен, и растекался по полу жидким золотом всех оттенков...
— Рикард! Да проснись же ты!
