— Если бы я заговорил по-русски, — спросил он, — вы бы изменили свое отношение ко мне, Василий Платонович?
— Я, знаете ли, противник допуска нереальных возможностей.
— Прагматик вы...
— Прагматик.
— А разве у вас есть прагматики? Вы ведь все материалистические идеалисты, нет?
— Вам бы философские трактаты сочинять, а не в гестапо работать, — так же зло ответил Родыгин.
— Я не из гестапо. Почему вы решили, что я из гестапо?
— Так ведь спутник ваш представился генералу Попову. А эмиграция секретов хранить не умеет: чем важней секрет, тем быстрее он становится всеобщим достоянием.
— Чем это объяснить?
— Легко объяснимо. Люди изверились, а домой-то хочется, но не ползком, а на коне; не изгоями, а господами. Ну и ждут. От кого угодно ждут, от кого угодно примут, от дьявола примут, только бы победителем домой.
— Все?
— Умные нет... Но и с дураками ведь надо считаться ввиду их численного превосходства. Кто послабее, тот в такси, половым, курьером, кто посильнее, но глуп, тот ждет, затаился.
— Как я слышал, Деникин обратился с призывом не сотрудничать с национал-социализмом...
— Разве Деникин страшен?
— А нет?
— Нет. Он, хотите того или не хотите, интеллигент. Деникинцы страшны...
— Тоже верно. А за то, что я спросил, давно ли вы помогаете Союзу, не сердитесь. Чем дольше человек связан с разведкой, тем больше он имеет шансов попасть под колпак.
— Я по-настоящему помогаю родине с того дня, когда в Испании начался мятеж фашистов. Подумывать начал об этом, прочитав «Майн кампф» и встретив генерала Кутепова. Кутеповцы эту книжку штудировали весьма старательно.
— Особенно раздел «восточной политики»?
— Нет. Они штудировали в основном «французский раздел». А меня все разделы отвращают. Все до единого. Нация, которая приняла доктрину сумасшедшего и орет в его честь здравицы, должна быть так проучена, чтобы у внуков кости трещали.
— А внуки-то при чем?
— При том, — убежденно сказал Родыгин. — У внуков ведь тоже внуки родятся.
— Вы здорово играете свою роль, Василий Платонович. Я, признаться, поначалу решил, что вы действительно германофил до мозга костей.
— Если бы вашего меньшого брата забили насмерть в Дахау, вы бы тоже какую угодно роль сыграли.
Они молча шли по тихой ночной Илице.
— Понятно, — сказал наконец Штирлиц. — Чтобы впредь нам было удобней встречаться, давайте-ка завтра позвоните, и я вызову вас на ленч. Со мной будет коллега, он действительно из гестапо. Я при нем приглашу вас к сотрудничеству, и вы пойдете на это. Тогда я смогу видеться с вами вне зависимости от места и времени. Договорились?
— Если вы считаете это нужным...
— Считаю. И второе. Постарайтесь вспомнить всех ваших здешних добрых знакомых, которые имеют серьезный вес в Загребе. Они могут помочь в нашем с вами деле. Люди здесь понимают, что дело пахнет войной?
— По-моему, нет.
— Будут югославы драться, если Гитлер начнет войну?
— А начнет?
— Не знаю.
— Если им дать хорошее оружие и организовать в колонны, они будут стоять насмерть, — убежденно сказал Родыгин.
— Будут стоять насмерть, — задумчиво повторил Штирлиц.
— Я позвоню вам завтра в девять.
— Договорились.
— Меня просили задать вам вопрос...
— Кто? Центр?
— Нет.
— Ваши коллеги?
— Меня просил задать вам вопрос человек, который уполномочен на это.
— Вы мне здорово не верите.
— Это не имеет значения. Я подчиняюсь приказу. Меня просили спросить: фамилия Везич вам ничего не говорит?
— Откуда он?
— Из секретной полиции.
— Нет, я не знаю его.
— Он не связан с вашей группой? Я имею в виду Зонненброка.
— С ним он наверняка не связан.
— В таком случае против него у гестапо тоже никаких материалов нет?
— Василий Платонович, это очень хорошо, что вы так неукоснительно соблюдаете правила конспирации, но я не умею отвечать на абстрактные вопросы. Я привык, чтобы мне верили товарищи по работе. Какие материалы на Везича вас интересуют и в связи с чем?
— Я не уполномочен объяснять вам это. Простите меня. Если можно, пожалуйста, постарайтесь узнать о нем все, что только удастся. Мы ведь здесь тоже ведем работу, господин Штирлиц.
— Василий Платонович, нет ли у вас связи с прессой?
— Есть. Но это ненадежные связи. Цензура свирепствует вовсю. Я тут пытался стукнуть вас, ничего не вышло — не пропустили.
— Кого конкретно вы хотели ударить?
— Гитлеровцев, — пояснил Родыгин, заморгав близорукими глазами. — Вы уж не сердитесь, пожалуйста, но сейчас для меня каждый немец — гитлеровец.
— Если бы это было так, — жестко ответил Штирлиц, — я бы просил командование в Москве позволить мне покинуть Германию. Если бы я не убедился в том, что среди русской эмиграции есть высокочестные люди, отвергающие самую идею сотрудничества с гестапо во имя «освобождения» России, я бы счел вас провокатором и не подошел к вам на явке. Надеюсь, мы квиты, и я не хочу, чтобы вы впредь возвращались к этой теме.
— Не сердитесь, пожалуйста.
— И вы не сердитесь.
— Я не сержусь, потому что вы правы больше, чем я.
— Ну и слава богу. Что вам задробили здешние цензоры?
Родыгин похлопал себя по карманам пиджака и достал несколько страничек, мятых, напечатанных на разного формата бумаге.
