Дети дэнфортской профессуры входили в своеобразную негласную коалицию. Они все знали друг друга, все страдали одинаковыми комплексами по поводу своих умственных способностей и редко взаимодействовали на людях, боясь, как бы окружающие не подумали, что их зачислили в университет «по блату». Селин могла похвастаться двойным достоянием, если «достоянием» можно назвать родителей, пишущих заказные хвалебные статьи во славу учреждения, которое положено именовать «Гарвардом Среднего Запада» и никак иначе. Оба богатые, Гай и Матильда Дефолт преподавали на французском факультете: он — теорию языка, она — практику.
— Ты знал, — спросила Мэгги, — что ее отец написал книгу?
— Ну, неудивительно, — ответил из-за стенки Артур.
— Не научный труд. Роман.
— Роман?
— Ага. Издал его за свой счет.
— Да ладно!
— Вот-вот. Он его написал, когда они с матерью Селин временно разъехались. Вышло ужасно неловко: это очень, очень условно завуалированная история его супружеской измены.
Лабрадор дышал, обдавая шею Мэгги своим горячим дыханием.
— Хм.
— Да. Матильда выставлена в романе эдаким истеричным чудовищем. А персонаж Гая, разумеется, — несчастный страдалец, взваливший на себя семейное бремя и оплакивающий свою юность. Стандартный джентльменский набор, короче. И там есть целых две — две! — сцены, в которых он стоит перед зеркалом и… ну, в общем, рассматривает себя.
— В смысле?
— В смысле — любуется на свой пенис, — ответила Мэгги. Она села на пол и принялась расчесывать бледно-желтый мех лабрадора.
— Ого.
— Размер как метафора…
— Я понял.
— Во-от.
— И что?
— Что — что?
— К чему ты мне это рассказала?
— А. Не знаю. Просто в голову пришло.
Она понимала, что надо бы остановиться, но не могла.
— Мне подумалось, что супружеская неверность — обязательный атрибут профессора-бессрочника.
Артур молчал.
— Сечешь?
Последовала долгая пауза. Через стенку доносился только размеренный скребущий звук — Артур методично расчесывал собаку.
— Со мной бессрочный контракт так и не заключили.
— Ну да, — ответила Мэгги, борясь с внезапно подступившей к горлу жалостью. Несмотря на воинственность и навязчивое желание постоянно ставить отца на место, жестокой она все же не была.
Она встала на ящик и заглянула в щель. Артур сидел на коленях перед коричневым питбулем с белым «галстуком» на груди.
— Э-э, пап?
— Что?
— Щетина.
— Не понял?
— Переверни щетку. Ты чешешь его зубьями.
— А! — Он перевернул расческу. — Так надо было щетиной…
Когда они вышли из приюта, Мэгги отказалась от обеда (хотя отец и хихикнул виновато: «Конечно, мы не в „Пиггис“ пойдем!») и попросила вместо этого отвезти ее в ботанический сад.
Сад был любимым маминым местом в городе. Она просто его обожала и по весне ездила туда каждое воскресенье (причем без Мэгги — дочь она брала с собой только раз или два за сезон). Куда чаще Франсин бывала там одна и по возвращении всегда источала покой, теплую радость, которая длилась от силы около часа — то есть до тех пор, покуда Артур не находил очередной повод покипятиться. Сейчас, шагнув в эту зелень, Мэгги пожалела, что не поехала обедать с отцом. Голова пошла кругом — от воспоминаний и пониженного сахара в крови.
Сад был поделен на несколько зон; создатели самых впечатляющих из них черпали вдохновение в садоводческих шедеврах других стран. Франсин обожала Китайский садик с его сливовыми деревьями, пионами и лотосами; краснокирпичный Викторианский квартал с зеленым лабиринтом; альпийские горки с невзрачными карликовыми кустарниками и разнотравье Баварского сада; элегантные японские островки. Тот факт, что любимое мамино место было таким непохожим на Сент-Луис, лишь подкрепляло убеждение Мэгги, что Франсин не сумела найти свое счастье. В восемнадцать лет она покинула Средний Запад, только чтобы потом вернуться сюда против собственной воли. Маме пришлось отказаться от жизни в Бостоне, полной свежих морепродуктов и профессиональных успехов, ради города, знакомого и опостылевшего ей до мозга костей.
