— Посмотрим, как ты запоёшь завтра — мой мальчик, — вполголоса сказал Мануэль. — Ну что ж, ты хотя бы честно раскрыл свои карты — несдержанность не в числе твоих плохих черт, — ухмыльнулся про себя инквизитор. — Интересно, что сказал бы Корнетти, узнай он, что ты раскололся словно гнилой орех, в первый же день. Наверняка, не ожидал бы такой прыти от затхлого библиотекаря. Однако следует его остановить — он не знает, как опасно на здешних улицах с наступлением темноты, ещё наделает глупостей. А мне всё же может понадобиться ассистент — не хотелось бы переплачивать наёмнику, тем более что юнец более осведомлён в том, что ему предстоит увидеть, и это — весьма ценное его достоинство. Будем надеяться, он не закричит.
С такими мыслями, Мануэль стянул со своих, загрубелых от частого письма и экспериментов с химическими веществами рук тонкие перчатки и, окликнув слугу и попросив отнести свиток обратно в его кабинет, вышел из дома, прихватив с собой тёплый плащ на меху. После чего отправился искать нерадивого монаха-библиотекаря на улицах своей деревни.
Ночью Мануэль спал скверно. Впрочем, как и Верпетий, чьи пьяные выкрики оглашали дом инквизитора вплоть до самого рассвета. Священнику удалось найти монаха целым и невредимым, но не в церкви, куда он так хотел попасть — а в распивочной, где к нему успела пристать некая девица лёгкого поведения, когда Мануэль вовремя подоспел и успел-таки «спасти душу» своего «лжеученика» от падения. Досталось монаху по дороге назад порядочно — одних только оплеух и подзатыльников он получил не меньше десяти порций, а уж как инквизитор ругался… Скажем так, Верпетий не ожидал, что столь уважаемый Церковью человек может употреблять такие выражения. Свалив несчастного библиотекаря на постель словно куль со старой мукой, Мануэль поклялся себе, что лучше он в старости станет стричь овец на городском скотном дворе, чем когда-нибудь заведёт себе настоящего ученика.
— Подъём в пять утра, и чтобы ты к этому времени был умыт, сыт и говорил членораздельно — не то, отправлю тебя обратно к Корнетти с сопроводительным письмом известного содержания, — пригрозил инквизитор молодому монаху. — О, не переживай, я тщательно опишу Его Святейшеству все твои подвиги, без исключения! Так что уж будь добр — протрезвей поскорее! — Рыкнув, инквизитор ещё раз пнул мямлящего какую-то околесицу библиотекаря, после чего, сплюнув на чисто подметённый пол, покинул опочивальню Верпетия.
Утро было тяжёлым для обоих.
Верпетий, потупив взор, молча следовал за Мануэлем по длинному коридору, напоминавшему сточную трубу. Запах был невыносимым, но монах стойко держался и терпел все неудобства, не решаясь даже заикнуться о чём-то, не говоря уже о том, чтобы выразить своё недовольство каким-либо иным способом. Протрезветь до конца он так и не успел, как и не успел умыться или позавтракать. Инквизитор сам пришёл за ним, и буквально за шиворот вытащил из постели ничего не соображающего юного библиотекаря. Когда тот, ещё находясь, вероятно, под воздействием вина попробовал возразить Мануэлю и залезть обратно под одеяло — то получил от своего новообретённого наставника такой удар по уху, который заставил бы содрогнуться даже самого Святого Себастьяна — не меньше. Сейчас Верпетий только молча потирал разбухшее и покрасневшее ухо, и всерьёз начал задумываться над тем, что путь священнослужителя, скорее всего, не предназначен ему свыше. И по-хорошему, следовало бы оставить всю эту затею с постижением истины, а стать, как его батюшка — простым и честным крестьянином, вернуться в свою провинцию и заняться ведением домашнего хозяйства, в частности, Верпетий всегда считал, что у него имеются неплохие склонности к земледелию.
Коридор, в котором пахло так, словно все фекалии деревни спускались в него, являлся ничем иным как знаменитым «Подземельем Мануэля», находившимся аккурат под самым его домом. Верпетий был наслышан об этом туннеле и о том, сколько безвинных душ провели по нему прежде, чем заставить их мучиться сначала в камерах и так называемых «опытных комнатах», а затем — на виселице или, что выбиралось чаще всего, на костре. Но, как говорилось выше, монах не смел ничего ни возразить, ни спросить у своего учителя, а потому единственное что ему оставалось — хранить «обет молчания» до тех пор, пока они не придут туда, куда им следовало прийти.
