Председательствовал Семен Гербов. И это тоже было для Пашкова плохим предзнаменованием. Семену обычно поручали вести самые ответственные комсомольские собрания, когда требовалось опытное руководство — четкость, решительность и деловитость.
И здесь, в классе, Геннадий снова, как тогда, на слете передовиков, почувствовал свою отверженность, понял — он был неправ, противопоставив себя остальным, не ценя их дружбы. Но теперь поздно говорить о том, что неправ, что найденные записки прошлогодние, а сейчас у него другие мысли, интересы… Нет, не поверят, не простят… — И потому он решил держать себя независимо, «не унижаясь».
Капитан Боканов сидел на последней парте, озабоченно склонившись над блокнотом, всем: видом своим показывая — он здесь только для того, чтобы оставаться в курсе событий.
Правда, можно было бы вмешаться… «персональные дела» принято разбирать первыми… но воспитатель понял психологическое назначение такой перестановки в повестке дня и решил смолчать.
Сергей Павлович знал, — комсомольцы настроены непримиримо, ждут от Пашкова решительного осуждения своих, взглядов, изменения поведения. Боканов незадолго до собрания сказал Семену о Пашкове:
— Его надо основательно проучить и если он поймет свои заблуждения, мне кажется, правильнее было бы оставить в комсомоле.
— Проучить мы проучим, — сурово ответил Гербов, — но что-то не похоже, чтобы он понял свою вину.
Гербов деловито начал:
— На прошлом собрании мы давали комсомольские поручения… Разрешите доложить, как они выполнены.
… Он говорил неторопливо, обстоятельно и в то же время предельно кратко.
— Комсомолец Ковалев в самой младшей роте провел беседу об истории нашего училища. Рассказал, как нам вручали боевое знамя, как маршал Буденный приезжал и похвалил первую роту за строевую выправку, в книге гостей об этом написал… Офицер был на беседе Ковалева — хорошо отозвался. Товарищ Ковалев, — спросил Гербов, — а о нашей работе в колхозе, в это лето, вы рассказывали?
— Немного, — ответил, вставая Ковалев. — У меня в конце месяца снова беседа, я тогда возвращусь к этому.
— Добре, — кивнул Гербов и продолжал:
— Я проверил, как комсомолец Снопков сделал у складских рабочих политинформацию о предстоящих выборах в местные Советы. Хорошо сделал. Меня только вот что интересует, — обратился он к редактору ротной газеты Савве Братушкину, — почему вы все это не освещаете в печати? И вот что еще: ты знаешь, что у нас среди суворовцев четыре молодых избирателя? — Семен перешел на ты. — Не знаешь? Очень жаль! Гордость училища — а ты, как редактор, бездействуешь… или ждешь сигнала секретаря парторганизации, — мол, выпустите бюллетень. А сами мы что — догадаться не можем? Я думаю, товарищи, надо поместить портреты наших избирателей и пусть каждый из них напишет: «За что я буду голосовать».
Наконец, когда все самые важные вопросы были разрешены, председательствующий объявил:
— Разберем персональное дело члена ВЛКСМ товарища Пашкова.
По классу прошла едва заметная волна оживления и настороженно затихла. Геннадий держал себя, как и решил заранее, — вызывающе. «Все равно вы меня исключите, — словно говорил его вид, — так не позволю я вам гордость мою сломить».
Он наигранно-иронически улыбался, то и дело осторожно притрагивался ладонью к мягкой, вьющейся шевелюре — словно бы проверяя — в порядке ли? Заученно говорил, не слушая других:
— Вам какое дело до моих взглядов? Залезли в чужой дневник. Факт!
Бормотал одно и то же, сам себя убеждая и успокаивая. Его лицо порозовело, глаза блестели и синева под ними сгустилась до темноты. Боканов невольно залюбовался: «Красивый парень!» — и тотчас же подумал по-другому:
«Но есть что-то неприятное в этой красоте… от самолюбования, наверно».
Капитан оглядел внимательно всех ребят, будто видел впервые. Вспомнил, как недавно капитан Волгин говорил: «Красота в том, чтобы они все была одинаковыми». Конечно, Волгин ошибается. Истинное мастерство воспитания не в штамповке, а в том, чтобы придать каждому члену коллектива прелесть разнообразия. Как были они разны внешне, когда только приехали в училище. Теперь появились: естественная для армии внешняя нивелировка, красивая одинаковость — легкий шаг, молодцеватость, осанка, уменье держать себя. Индивидуализация развивалась по линии внутреннего обогащения.
И, конечно, каждый из них неповторим…
