— А это, — Нина Васильевна замялась, боясь ошибиться. Судя по ушам-лопушкам, о которых Сергей Павлович ей рассказывал, второй был Ильюша…
— Суворовец Кошелев, — не выдержал паузы и щелкнул каблуками Ильюша.
— Я так и думала, — мягко улыбнулась Нина Васильевна.
— А с Володей мы старые знакомые! — весело заключила она. — Прошу вас, дорогие гости, в столовую.
Ильюша и Павлик чинно сели за массивный стол, покрытый кремовой скатертью, положили руки на колени, с любопытством огляделись.
Над кушеткой, на огромном, в полстены, ковре, висели оленьи рога, охотничья сумка и ружье. В простенке между окнами — картина «Степь ковыльная», на небольшом столике, в углу комнаты, отливал коричневым лаком радиоприемник, накрытый вышитой дорожкой.
«Рижский», — со знанием дела мысленно отметил Кошелев. Боканов перехватил взгляд Ильюши и подойдя к приемнику включил его — передавали музыкально-литературный концерт «Чайковский в Клину». Сергей Павлович вышел снять комбинезон, а Нина Васильевна стала накрывать на стол, расспрашивая ребят о их делах. «Жаль, что ушел Витюшка», — с сожалением подумала она о сыне, — он с бабушкой был в гостях.
Володя чувствовал себя у Бокановых как дома и ему хотелось, чтобы Кошелев и Авилкин в первый же свой приход тоже почувствовали простоту и сердечность этой семьи. Да они и действительно быстро освоились, вскоре им казалось, что они давно знают и внимательную, ласковую Нину Васильевну и такого веселого, доброго Сергея Павловича, совсем не похожего на сдержанного, подтянутого капитана Боканова, которого они всегда почтительно приветствовали в училище, перешептываясь за его спиной: «Из первой роты… Строгий!»
Сергей Павлович возвратился в столовую, и разговор стал еще оживленнее.
К чаю Нина Васильевна поставила на стол коробку с шоколадными конфетами, а сама ушла, сказав на прощанье:
— Вы не стесняйтесь и еще приходите, а я должна вас покинуть, — вызывают в больницу, — я там врачом работаю…
«Чудно́е название, — размышлял Авилкин, — „пьяная вишня“. В рот возьмешь, зубами едва надавишь — сладость разливается». Авилкин никогда не ел такого и ему хотелось брать из коробки еще и еще, да чёртов Кошель осуждающе смотрел и жал под столом ногу.
Боканов спросил Павлика о бабушке — пишет ли, потом об учебе — много ли хороших оценок?
Авилкин, метнув на Ильюшу быстрый взгляд, завербовав его в сообщники, оживленно ответил:
— Хватает!
Но вмешался Ковалев:
— У него, Сергей Павлович, даже двойки есть, — ленится. Володя неодобрительно посмотрел на Авилкина:
— В комсомол собираешься, а кто ж тебя примет?
Павлик невразумительно забормотал:
— Случайно схватил… Майор Веденкин придрался… все даты знал, только одну забыл… Людовика… Каждого эксплуататора запоминай!
И, желая отвести внимание от неприятной темы, с напускной веселостью воскликнул:
— А я на батарее ранен!
Ильюша, спеша на помощь товарищу, опросил крайне заинтересованным видом:
— Да ну?
— Точно! Бежал по коридору и об угол батареи для отопления ка-а-к треснулся!
Но Ковалев не унимался. Павлик был уже не рад и пьяным вишням:
— А почему ты вчера тройку по математике получил? У тебя же хорошие способности, мне говорил Сергей Герасимович, он ассистентом у вас был на экзаменах… Что же получается? Все люди нашей страны по-большевистски пятилетку выполняют, а ты в полсилы работаешь…
Авилкин молчал. Действительно, — не подготовился по математике как следует.
— Ждет варягов, а сам бездействует, — не выдержал Кошелев.
Авилкина так «прижали», что он вынужден был дать обещание — эту четверть закончить хорошо.
И, словно подводя итог только что испытанным неприятностям, Павлик признался:
— Очень не люблю, если окружающие недовольны…
— А я володино стихотворение наизусть выучил, — торжествуя, сообщил вдруг Боканову Ильюша. И, не ожидая просьб, вобрав голову в плечи и устремив глаза вверх, начал декламировать. Это, видно, доставляло ему большое удовольствие.
Володе и приятно было, что Ильюша, ни слова не сказав ему, переписал из альманаха первой роты стихотворение, выучил его, и, вместе с тем, Володя чувствовал неловкость — Сергей Павлович, чего доброго, мог подумать, что он гонится за известностью. А это неверно: когда пишешь стихи, стремишься только к одному — выразить чувства, теснящиеся в груди, излить то, что волнует.
— Неплохое стихотворение, — одобрительно сказал Боканов Володе, — но, знаешь, надо упорнее искать свои краски-образы, детали, «Набат войны» слишком литературно. Ты не бросай писать и когда офицером станешь.
— Ни за что! — горячо воскликнул Володя, — я сначала думал: может быть, я, как дилетант, разбрасываюсь: то увлекался театром, потом поэзией, боксом. У Герцена где-то сказано — «дилетанты — люди предисловия, заглавного листа»… Это верно, но раз ясен стержень жизни — стать офицером, все остальное только укрепит его, а меня обогатит…
