– Ты была занята этим все последнее время?
Я кивнула, и он продолжил:
– Чуть позже пришлю к тебе пару грамотных евнухов – научишь их тому, как это делается, и пусть они начнут работу под твоим присмотром.
– Я бы хотела перенести учетные книги к себе. Или же выдели мне комнату в восточных покоях.
– Я велю привести в порядок комнату восточных покоев, предназначенную для хранения картин и каллиграфии, после чего она поступит в твое распоряжение. Но на людях тебе придется говорить, что ты просто учишься рисовать, – вздохнув, пообещал Иньчжэнь.
– Я запомнила, – кивнула я. – Никто не узнает, что я видела эти книги.
– Сегодня вечером поужинаем вместе.
– У меня нет времени, – холодно ответила я, – позови лучше…
Отвернувшись, я закусила губу и замолчала.
Насильно заключив меня в объятия, Иньчжэнь прошептал:
– Жоси, я знаю, что ты отдала мне всю себя, но, к сожалению, то, что могу дать тебе я, ограничено. То же, что я могу дать тебе в неограниченном количестве, тебе вовсе не нужно.
И добавил, прижав мою ладонь к своей груди:
– Но помни… это я отдал тебе целиком.
Я потрясенно глядела на него. Думала, он примет мою вредность за проявление обычной женской ревности, и не ожидала, что он поймет суть моего недовольства. Затем я вспомнила о тринадцатом господине и успокоилась: он тот еще болтун, наверняка намекнул Иньчжэню.
Мне все еще было неприятно, но сердце Иньчжэня билось прямо под моей ладонью, и, смягчившись, я прильнула к нему.
Наступил последний день шестьдесят первого года эпохи Канси, и со следующего дня начинался первый год эры Юнчжэна[66]. Иньчжэнь специально пригласил четырнадцатого господина во дворец, чтобы отпраздновать Новый год с ним и матушкой. Перед уходом он строго-настрого велел мне сидеть в павильоне Янсиньдянь и никуда не выходить: если, вернувшись, он не застанет меня здесь, то очень рассердится. Я улыбнулась и сказала, что все поняла, но, как только Иньчжэнь ушел, улыбка тотчас сошла с моего лица. Он не хотел, чтобы я виделась с четырнадцатым.
Я сидела в восточных покоях, в комнате для каллиграфии, просматривая учетные книги, когда снаружи послышался шум. Отправившись встречать Иньчжэня, удивилась про себя тому, что он вернулся так рано. Он казался спокойным, и его губы даже были изогнуты в едва заметной улыбке, однако взгляд был холоднее льда. Я тут же выразительно взглянула на Гао Уюна, и тот взмахом руки отослал всех слуг прочь.
Подойдя к кану, Иньчжэнь уселся на него, скрестив ноги, и погрузился в глубокую задумчивость. Я вышла на минуту, чтобы велеть Гао Уюну подать вина и легких закусок, вернулась с подносом и налила Иньчжэню и себе по чаше. Тот молча выпил все вино одним глотком, и я немедленно снова наполнила его чарку. Лишь выпив подряд три чашки, Иньчжэнь наконец остановился и, взяв палочки, принялся за еду.
Все время с момента смерти Канси он держал свои переживания внутри. Я хотела напоить Иньчжэня допьяна, чтобы, будучи навеселе, он смог наконец облегчить душу. По сравнению со мной Иньчжэнь совсем не умел пить: в тишине мы вместе выпили всего три чайника вина, а он уже опьянел.
Резко швырнув чашку на пол, Иньчжэнь схватил чайник и сделал несколько глотков прямо из носика, после чего воскликнул:
– Известно ли тебе, о чем говорят все за пределами Запретного города? Говорят, будто мы извратили высочайшее повеление и отняли у четырнадцатого трон. Люди могут болтать что хотят – они лишь слушают тех, кто распускает слухи, и повторяют за ними всякую чушь. Но сегодня в присутствии четырнадцатого брата наша матушка спросила нас об этом! Она взяла и спросила нас!
Голос Иньчжэня прыгал, будто он хотел одновременно засмеяться и заплакать.
– Глядя нам в лицо, она сказала Юньти, что царственный отец был расположен к нему. Сказала, что не будет вдовствующей императрицей, пока мы являемся императором, и не должны даровать ей этот титул, иначе, когда они с царственным отцом увидятся на том свете, ей будет стыдно смотреть ему в глаза. За что она так? Неужели же только Юньти ее родной сын?
С этими словами Иньчжэнь швырнул оземь и чайник для вина. Притянув меня к себе, он спросил:
– Жоси, возможно ли, что царственный отец на том свете даже смотреть на меня не захочет?
– Конечно нет! – заверила я, обхватив его руками.
Иньчжэнь оттолкнул меня:
– Не лги мне! Пусть другие глупы, но ты-то все понимаешь. Царственный отец не простит меня, не простит! Знаешь, что он сказал мне в день своей смерти, когда тайно вызвал меня к себе? Царственный отец сказал, что наблюдал за четырнадцатым братом еще с сорок седьмого года эры Канси. Он хвалил его крепкую привязанность к братьям, его великодушие и чувство справедливости, его талант как к военному делу, так и к гражданским делам. Царственный отец полагал, что если сделать четырнадцатого брата наследным принцем, то в будущем остальные братья точно не станут враждовать.
