– С того дня мы все обращались в бегство, едва царственный брат собирался петь, – со смехом отозвался тринадцатый господин. – Жаль, что за все эти годы тот раз был единственным, когда мы слышали его пение. Если царственный брат впоследствии соберется спеть снова, он должен непременно уведомить об этом своего младшего брата.
Иньчжэнь продолжал вышагивать по тропе, с невозмутимым лицом глядя вдаль. Мы с тринадцатым бросили на него взгляд, переглянулись и снова захихикали.
Чэнхуань сидела на качелях, которые толкал Хунли. С ними вместе было несколько товарищей Хунли по учебе, детей именитых вельмож, сын тринадцатого господина Хунтунь и стайка маленьких гэгэ. Некоторые тоже качались на качелях, в то время как остальные сидели на лужайке и весело переговаривались.
Укрывшись в рощице, мы трое с улыбками наблюдали за ними. В тот момент на лужайке появилась маленькая миловидная служанка. Проходя мимо, она поприветствовала каждого, после чего продолжила путь. Хунли, провожая взглядом ее исчезающую вдали фигуру, забыл толкнуть качели Чэнхуань. Та, с нескрываемым коварством оглянувшись на Хунли, тоже вытянула шею, глядя вслед служанке, а затем разразилась громким хохотом, который тут же подхватили все дети вокруг.
Я сжала губы, подавляя улыбку, и подумала: на восьмой месяц этого года Хунли как раз исполнится двенадцать лет, а это, по меркам нынешней эпохи, самый подходящий возраст для начала любовных ухаживаний.
– Сейчас мы, которые когда-то так же качались на качелях, уже почти седовласые старики, – улыбнулся тринадцатый господин, с тоской вздохнув. – Мы смотрим на них – и будто видим самих себя тех лет.
Я взглянула на него и спросила со смешком:
– Неужели наш прекрасный и своевольный тринадцатый господин когда-то тоже с глупым видом провожал взглядом девичью фигурку?
Тринадцатый оставил мой вопрос без ответа и с едва различимой улыбкой продолжал наблюдать за резвящимися детьми.
– Тогда ты тихонько расскажи мне, правда ли было такое? – негромко обратилась я к Иньчжэню.
Тот лишь улыбнулся в ответ.
Хунли смерил детей разгневанным взглядом.
– Не смейтесь! – сердито закричал он.
Все тут же опустили головы, сдерживая улыбки и не решаясь смеяться в открытую, и лишь Чэнхуань как ни в чем не бывало продолжала хохотать. Хунли попытался было закрыть ей рот ладонью, но девчонка спрыгнула с качелей и побежала прочь от него, на бегу строя рожицы:
– А четвертому принцу нравится служанка, четвертому принцу нравится служанка…
Хунли бросился было за ней вдогонку, но в Чэнхуань словно демон вселился: она так петляла в толпе детей, что Хунли, лицо которого заливал румянец, никак не мог схватить ее, хотя он бегал гораздо быстрее.
Иньчжэнь нахмурился. Взглянув на него, я подошла к тринадцатому господину и тихо спросила:
– Когда Его Величество еще был маленьким четвертым принцем, случалось ли такое, что он с какой-нибудь придворной дамой или служанкой…
Тринадцатый расхохотался и толкнул меня обратно к Иньчжэню:
– Царственный брат, ты позволяешь ей выспрашивать о твоих личных делах?
Иньчжэнь слегка улыбнулся, пристально глядя на меня, от чего мне стало неловко, и я опустила голову. Тринадцатый господин покачал головой и с улыбкой пояснил:
– Царственный брат с детства был холоден к другим и всегда ходил с равнодушным лицом. Царственный отец говорил, что четвертый сын несловоохотлив, а потому с ним сложно завязать дружбу, девушки же, завидев его, тут же уходили подальше, избегая встречи с ним. Да он и сам неохотно разговаривал с людьми. Я помню, что в детстве наибольшим расположением пользовались пятый и восьмой братья: с ними с удовольствием играли все маленькие господа и гэгэ как во дворце, так и за его пределами.
До нас донеслось чье-то звонкое пение. Мы повернули головы и увидели, как Чэнхуань, продолжая мчаться, громко поет, обращаясь к Хунли:
