На закате мы часто бродили с восьмым принцем, держась за руки, среди степных трав, под голубыми небесами. Порой мы в полном молчании брели куда глаза глядят, а когда уставали, присаживались отдохнуть и, соприкасаясь плечами, любовались закатом, наблюдая, как сумерки проваливаются в ночь и на востоке восходит луна; иногда я принималась щебетать, подробно рассказывая ему обо всем, что мне нравится и что нет, и капризничала, жалуясь на слишком яркое солнце и на то, что оно сушит волосы, а он шел рядом и с улыбкой слушал меня. Я могла взглянуть на небо и спросить, а правда ли существовал великан Ку а-фу, что гнался за солнцем. Затем я заставляла принца дать однозначный ответ, и если он говорил «да, существовал», то я говорила «нет», если же он говорил «нет», то я говорила «да»; так я вовлекала его в долгие пространные рассуждения, применяя на практике все свое умение дискутировать. Или же я могла, глядя на луну, попросить прочесть мне все стихи о луне, какие он знал, и тогда он тихо декламировал их возле самого моего уха, одно за другим. Иногда я нечаянно засыпала, и тогда принц осторожно поднимал меня на спину коня и, тихонько подстегивая его, поворачивал к дому, держа меня в объятиях. Когда выходили звезды, мы отыскивали среди них Волопаса и Ткачиху; принц говорил, что он нашел, но мне казалось, что это я нашла их, и каждый раз, стоило мне надуть губы в деланой обиде, принц принимался хохотать и крепко обнимал меня, утверждая, что красивее всего я выгляжу, когда злюсь. Я пыталась сохранить каменное лицо, но уголки рта предательски ползли вверх.
Миньминь вцепилась в меня, желая, чтобы я научила ее петь. Делать было нечего, и я научила ее петь одну арию, которую в моей прошлой жизни мы пели с подругами по общежитию, когда собирался весь курс. Однако едва мы начали учиться, как у меня вдруг мелькнула одна мысль, и я отнеслась к обучению Миньминь со всей серьезностью, репетируя с ней арию по многу-многу раз.
Однажды я сказала Миньминь:
– Сегодня вечером я пригласила кое-кого прийти и послушать, как мы поем.
– Кого? – с любопытством спросила Миньминь.
Улыбнувшись, я ничего не ответила и принялась переодеваться. Расчесав волосы, я заплела их в длинную косу, затем надела серебристо-голубой чанпао, подпоясалась золотым пояском и надела на голову круглую шапочку.
– Ты надела мужское платье! – засмеялась Миньминь, окинув меня взглядом. – Но даже так ты все равно выглядишь изящной и очаровательной.
– Ты одета в платье цзяннаньской девушки, – тоже улыбнулась я, оглядев ее со всех сторон. – И тоже смотришься нежной и очаровательной.
Пока мы обменивались шутливыми замечаниями, вошла личная служанка Миньминь и объявила:
– Прибыл господин восьмой бэйлэ.
– Так это его ты позвала послушать наше пение? – воскликнула Миньминь.
Я кивнула, и она велела служанке:
– Пригласи господина восьмого принца войти.
Мы спрятались за ширмой и оттуда наблюдали, как восьмой принц прошел внутрь и сел. На его лице отразилось небольшое удивление, отчего это хозяйка не спешит показываться, но, взглянув на ширму, он, похоже, догадался, где мы прятались. Улыбнувшись, он взял со столика чайную чашку и сделал глоток.
Подтолкнув Миньминь в спину, я прошептала:
– Иди первой.
– Я немного волнуюсь, – тоже шепотом ответила она, не двигаясь с места.
– Чего ты боишься? – улыбнулась я. – Ты же уже пела и танцевала на глазах у стольких людей.
– Но я впервые собираюсь петь арию, – пробормотала Миньминь.
С этими словами она оправила платье, взяла корзинку и, повесив ее на руку, вышла из-за ширмы.
Через крошечную щелку я наблюдала за выражением лица восьмого принца. Когда он увидел наряд Миньминь, то обомлел и бросил взгляд в сторону ширмы, словно уже догадался, как буду одета я, а затем с едва заметной улыбкой вновь перевел взгляд на девушку. Я стояла за ширмой, зная, что он не может меня видеть, но его улыбка все же заставила мое сердце пропустить удар.
С корзинкой в руке Миньминь изобразила, будто собирает тутовые листья. Легонько тряхнув складным веером, я неторопливо вышла из-за ширмы и запела:
Мы с Миньминь пели, обмениваясь репликами. Она играла одинокую Лофу, которой было чуть больше двадцати лет, а я – Цюху, вернувшегося домой после долгого отсутствия. Встретив у дороги супругу, он решает проверить, хранит ли она ему верность, притворяется незнакомцем и начинает заигрывать с ней.
Приподняв веером подбородок Миньминь, я косилась на нее с легкой заигрывающей улыбкой и пела, изображая легкомысленного и распутного барчука:
