Я взяла его в руки и принялась разглядывать. Цепочка была сплетена из серебряных нитей толщиной в волос, а узор напоминал набегающие на берег легкие волны. На цепочке висела подвеска из сверкающей белой яшмы в виде цветка магнолии, выточенного столь искусно, что казалось, будто это маленький живой цветок – стоит поднести его к носу, и почувствуешь едва уловимый свежий аромат.
Вдруг догадка молнией поразила меня, и я задрожала всем телом. Подвеска в виде цветка магнолии, лежащая у меня на ладони, была такой же холодной, как его губы. Холод мгновенно устремился от ладони к самому сердцу, и я тотчас отбросила ожерелье. Тихо звякнув, оно упало на красную шелковую ткань.
На фоне алого шелка расплескались серебристые волны, и на них мирно покачивался искрящийся цветок белой магнолии. Я тупо глядела на него, и мне чудилось, будто я снова слышу тихое дыхание у самого уха, чувствую легкое прикосновение холодных губ к своей щеке, а в моем словно обледенелом теле пылает жаркое пламя. Внезапно я вскочила со стула, лихорадочно завернула ожерелье обратно в кусок шелка и, открыв сундук, сунула сверток на самое дно.
На глаза мне попались три письма, также убранные мной в самый низ сундука. Я легонько провела пальцем по бумаге, а потом, не удержавшись, вытянула письма наружу и положила на стол. Я давно заучила их наизусть; черные иероглифы глубоко отпечатались в моей памяти. Я воспроизводила письма слово в слово, когда коротала, казалось, бесконечные бессонные ночи в давящей тишине дворцового зала.
Скривив губы в улыбке, что была горше, чем если бы я плакала, я шепотом сказала себе: «Он больше не придет». Затем я медленно сделала глубокий вдох, взяла письмо, лежавшее в самом низу стопки, и не спеша развернула его:
Это я получила на рассвете первого дня нового, сорок четвертого года эры Канси[58].
Я читала эти строки про себя, когда вдруг снова послышался стук в дверь. Испугавшись, я сжала письма в руке, а затем, спросив «Кто там?», торопливо огляделась по сторонам и спрятала их под одеяло.
– Барышня, это Фан Хэ, – отозвались снаружи.
В моей душе смешались воедино радость, печаль, горечь и испуг, и я застыла, не в силах пошевелиться.
Подождав немного, Фан Хэ вновь постучал и тихо позвал:
– Барышня.
Тут уже я очнулась и кинулась открывать дверь. Глядя на Фан Хэ, я не удержалась от вопроса:
– И почему в этом году ты пришел так поздно?
– Восьмой господин специально так распорядился, – шепотом ответил Фан Хэ, виновато улыбаясь. – Он сказал, что барышня всю ночь была на службе и не нужно приходить слишком рано, чтобы не мешать ей отдыхать.
Его слова подняли бурю в моей душе. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Грудь сдавило. Он никуда не делся! Фан Хэ огляделся, вытащил из-за пазухи запечатанный конверт и вручил мне. Затем преклонил колено, прощаясь, и ушел.
Сжимая письмо в руке, я заперла дверь и вернулась за стол. Я долго сидела не двигаясь. В конце концов я медленно вскрыла конверт. Внутри, как и раньше, находился лист мягкой писчей бумаги высшего сорта, благоухающий лилиями, а на нем – строки, выведенные решительным мелким почерком.
