– Ладно, – сказала я наконец.
Мгновение монахиня стояла неподвижно. Пряди редких тонких рыжих волос, торчащих из-под чёрного капюшона, шевельнулись, когда матушка Болтунья сделала медленный глубокий вдох.
Она встретилась со мной взглядом и щёлкнула пальцами семь раз, сопровождая каждый щелчок словом.
– Постель. Синяк. Стыд. Мазь. Болеутоляющее. Завтра. Завтра.
Это было последнее, что я услышала, прежде чем потерять сознание.
Открыв глаза, я обнаружила, что смотрю на красиво расписанный потолок. На нём яркими красками были изображены певчие птицы, порхающие среди облаков. Из их клювов вырастали фантастические царства – за́мки, леса, океаны и даже звёзды.
«Воспевание мира», – подумала я, что для меня было довольно поэтично.
Я лежала на полу, жёстком и холодном, но под головой обнаружилась подушка. Этот контраст сбивал с толку.
Первым делом я проверила, нет ли кандалов или ещё каких пут на запястьях и лодыжках. Их не было. А меж тем кандалы бы пригодились, если б я решила врезать старой доброй монахине по носу.
– Она очнулась, – послышалось контральто матушки Протяжности.
В поле зрения вплыли семь лиц в капюшонах. Матушки Сплетница, Болтунья, Вздох, Протяжность, Шёпот, Молва и…
– Добрая Собака, – жестами сказал Бинто, протиснувшись мимо двух монахинь и встав надо мной. – Ты в порядке? Ты уснула!
«Бедный ребёнок, – подумала я. – Он понятия не имеет, что здесь происходит. Сперва он видит, как я разглагольствую и беснуюсь, потом неудержимо рыдаю, а потом теряю сознание прямо у него на глазах. Наверное, он думает, что я рехнулась».
Я села, поборов головокружение, и огляделась по сторонам. Помещение – такое же, как исповедальня, только гораздо больше. Вдобавок, вместо седьмой стены здесь было вытянутое прямоугольное пространство, как будто здание имело форму гигантского ключа. В дальнем конце стояли столы, и я разглядела маленькие фигурки, сидящие за ними.
Неуверенно поднявшись на ноги, я обвела взглядом другие стены. Все они были уставлены дубовыми полками, заполненными книгами и пергаментными свитками.
– Это что, какой-то скрипторий? – спросила я.
– Не совсем, – ответила матушка Протяжность, положив руку мне на плечо. – Мы называем это место локватиумом.
– Никогда о таком не слышала.
– Ты и не должна была, аргоси.
«Серьёзно, сестрёнка? – устало подумала я, оборачиваясь и встречаясь взглядом с матушкой Сплетницей. – Ты так сильно хочешь драчки?»
– Было решено, – проговорила матушка Протяжность, – что внутри этих стен мы сможем наилучшим образом передать тебе знания, которые ты ищешь.
Кажется, пока я валялась в отключке, тут имели место нешуточные дебаты.
– Долго я была без сознания? – знаками спросила я Бинто.
– Почти час, – ответил он. – Монахини строили друг другу сердитые рожи.
Ну, уже кое-что.
Я обернулась к матушке Болтунье.
– Ты меня вырубила, – обвиняющим тоном сказала я хрупкой старушке.
– Я просто произнесла семь слов. Твой разум сам усыпил тебя.
– Но… как такое возможно? Любой может выкрикнуть семь слов – и собеседник рухнет в обморок?
– Это нечто гораздо большее, чем просто крик, моя дорогая, – ответила матушка Болтунья. Она помедлила, снова проведя языком по дёснам. – Интонации. Дикция. Звуковые колебания. И, да, в сочетании с конкретными словами это становится своего рода формулой. Зельем для разума. Твоего разума.
– Постель. Синяк. Стыд. Мазь… – повторила я. – Все эти слова я использовала в истории, которую вы заставили меня рассказать.
Старая женщина кивнула.
– Сейчас они имеют для тебя особое значение, Фериус Перфекс. И произнесённые именно в этой комбинации, именно с теми тональными конструкциями, которые я использовала, они лишают тебя сознания.
Прежде чем я успела потребовать подробностей, матушка Болтунья отступила, словно ей было трудно устоять на ногах. Матушка Шёпот подал старухе руку и взял объяснения на себя.
– Это способ выражения. Утверждение, что все мы говорим на одном языке, верно лишь отчасти. Мы оба можем увидеть кошку и назвать её кошкой, но в этом слове множество слоёв разных значений, которые будут отличаться для тебя и для меня.
Логично. Первый урок арта локвит состоит в том, что если красота в глазах смотрящего, то красноречие – в ушах слушающего. Заставив меня рассказать об одном из самых жутких событий моей жизни, монахини извлекли из этой истории слова, необходимые, чтобы контролировать меня. Неудивительно, что Рози не хотела возвращаться в монастырь.
Однако меня беспокоило кое-что ещё.
– Алые Вирши, – сказала я. – Странница записала их, а один из жителей городка прочитал вслух. Странница сказала ему, что это стихотворение в память о погибших. Он даже не знал, что значит бо́льшая часть слов. Как они могли подействовать на всех горожан? Если только…
Я заметила, что настоятельницы украдкой обмениваются взглядами.
– Некоторые слова и некоторые сочетания слогов действуют на всех, да?
Старик – матушка Вздох – ответил:
– Это высшая форма искусства. Та, к которой каждый из нас стремится.
– Пойдём, – сказала матушка Болтунья, беря меня за руку как добрая бабушка.
