– Насколько я помню, все окна были закрыты, но потом я спустилась к лодке, а вы еще вернулись в дом за фонарем. – Амалия внимательно посмотрела на юношу. – Фредерик, вы действительно не открывали окно?
– Нет, зачем мне это?
Ломов ни капли не доверял Варену и – будем откровенны – недолюбливал его, но молодой человек говорил крайне убедительно, и Сергей Васильевич заколебался.
– Амалия Константиновна, какая разница, почему окно оказалось открытым? – сказал он вполголоса. – Вы же сами говорили, что дул сильный ветер. Окно могло распахнуться под порывом ветра…
– Конечно, Сергей Васильевич, вы правы, – тотчас же согласилась Амалия. Но Ломов был слишком опытным агентом и понял, что согласилась она только для виду и что на самом деле открытое окно не дает ей покоя.
– Кстати, – Амалия решила перевести разговор на другую тему, – вы обещали прислать мне парикмахера.
– Наш парикмахер сейчас в Петербурге, – проворчал Ломов, – а новому я не доверяю. Впрочем, если вы настаиваете…
– Нет-нет, – быстро сказала Амалия. – Вы правы: осторожность превыше всего. Не надо парикмахера.
«Готов держать пари, она хотела, чтобы парикмахер подстриг юного висельника, – мелькнуло в голове у Сергея Васильевича. – Что за женщина, господи боже мой, что за женщина! Мало того что любого заставит плясать под свою дудку – нет, он еще будет счастливчиком себя чувствовать, что именно она им распоряжается. Запри любого мужика в четырех стенах, он на второй день начнет лезть на стенку, а этот сидит тут да радуется, что Амалия находится рядом с ним».
В последнем пункте Сергей Васильевич был не совсем прав. Дело в том, что Фредерик Варен все же размышлял о том, как бы ему незаметно покинуть особняк на Анжуйской улице и быстро вернуться. Он ни в коем случае не хотел подводить Амалию, у него и в мыслях не было возобновить свои парижские знакомства или совершить еще какую-нибудь глупость, которая могла вернуть его прямиком на эшафот. Нет, он просто хотел купить подходящие краски, чтобы нарисовать портрет баронессы Корф.
Едва обосновавшись в доме на Анжуйской улице, Фредерик обследовал особняк сверху донизу и нашел множество любопытных вещей: печати и бланки для подделки документов, одежду на все случаи жизни, несколько наборов париков всех мастей и в соседнем шкафу – чемоданчик с гримом, которому позавидовала бы семидесятилетняя звезда «Комеди Франсез», играющая юную Джульетту. Также юноша обнаружил огнестрельное оружие в количестве, достаточном для взятия Елисейского дворца, множество книжек на самых различных языках, старинные казацкие сабли, персидские ковры и богемский хрусталь, а в подвале – ящики, в которых, судя по надписям, должно было храниться вино, но при этом лежало нечто совершенно иное. Однако куда больше всех этих соблазнительных предметов художника заинтересовали акварельные краски, на которые он случайно набрел в одной из нежилых комнат. Воодушевившись, Фредерик раздобыл бумагу и принялся за работу. В его набросках угадывались бретонские скалы, маяк, океан и очертания острова Дьявола, но больше всего в них было зарисовок, посвященных Амалии. Он изображал ее с разных точек, в разной одежде, с разным выражением лица и сделал пару хорошо проработанных акварельных портретов, но они его не устроили. По мысли Фредерика, такая исключительная женщина, как Амалия, конечно, заслужила только портрет, написанный по всем правилам, маслом на холсте, но как раз этого в особняке не было. И юноша решил, что не будет большой беды, если он на пару часов покинет особняк, чтобы приобрести масляные краски и холст подходящей величины.
Однажды днем, когда Амалия отдыхала в своей комнате, Фредерик нацепил парик, разом превратившись в жгучего брюнета, выбрал из вороха одежды поношенный, но чистый костюм, чтобы походить на бедного художника, и отправился в лавку на Монмартре, в которой бывал и раньше, но редко, так что его там не знали в лицо. Прежде чем войти, он какое-то время ходил по тротуару напротив и ждал, пока хозяин (сам художник-любитель) обслужит находившихся в лавке посетителей, и они уйдут.
Фредерик купил краски, несколько холстов (с запасом, а то вдруг портрет получится не сразу) и еще кое-какие мелочи, которые были ему нужны для работы. Он как раз расплатился и забирал свои покупки, когда зазвенел колокольчик над входной дверью и в лавку вошел еще один человек. Повернувшись, художник оказался с ним лицом к лицу.
– Фредерик? – вырвалось у вошедшего.
Перед юношей стоял высокий тучный старик с копной совершенно седых волос, которые некоторые, чтобы польстить ему, называли львиной гривой. В молодости он был рыж, дерзок, разбивал сердца и, как художник, однажды удостоился похвалы самого Делакруа, а в зрелые годы стал сед, скучен и знаменит тем, что пачками писал льстивые приторные портреты сильных мира сего. Это был Лоран Бреваль, у которого Варен когда-то учился живописи и который, конечно, узнал бы своего ученика в любом гриме.
