Итак, взаимная измена.
Они начали ругаться каждый день. Орали, как потерпевшие. Особенно мама. Она просто сходила с ума.
Я всегда уходила в моменты их ссор на пляж. Я садилась в бухте, обхватывала колени руками и начинала реветь. Кричать. Вопить. Проклинать судьбу.
И однажды ко мне подошел парень. На вид ему было лет восемнадцать. У него в руке я увидела обычный пластиковый стаканчик. Он сел рядом со мной и поставил стаканчик возле моей ладони.
— Выпей и забудь, — он хлопнул меня по плечу и ушел. Наверное, с этого и начался мой Подростковый алкоголизм.
Мы приехали домой, но уже порознь— Я с мамой, отец с Эмили. Мне ничего не говорили, но потом я услышала отрывок разговора и поняла— развод.
И стоило мне загрустить, как я сейчас же забиралась в родительскую кладовую. Им было не до меня. Они были заняты разводом, и я их не виню.
Мое тогдашнее состояние отличается от нынешнего тем, что в самом начале я лезла в бутылку с неохотой и страхом— как будто принимала жутко невкусное, но необходимое лекарство.
Сейчас, как ты видишь, алкоголь стал моим наркотиком.
Они развелись. Эмили уже во всю висла на отце. И тут началось самое ужасное: дележка. Делили меня, что еще больше усугубляло ситуацию.
И когда мама проиграла суд, я поняла, что я проиграла ближайшие пять лет своей жизни. Пока я не стану совершеннолетней я не могу и мечтать о жизни без Эмили и отца.
Но мои родители творили самые ужасные вещи, которые можно было сотворить в том положении. И самым ужасным стало то, что сделала мама.
Она исчезла. Испарилась. Собрала все до мельчайшей вещи и ушла. Оставила мне крохотную записку: «Я еду открывать Америку!». На том листочке еще поцелуй от настоящей губной помады. Знаешь, почему я сказала об этой записке в настоящем времени? Она есть до сих пор.
Итак, мама все равно что умерла. Я забухала по-настоящему, на момент моего первого запоя мне было четырнадцать.
Но что все-таки грело мне сердце, так это, что все в доме еще дышало мамой— она сама делала ремонт, и сама проектировала мою комнату.
Но пришла Эмили и какой-то жутко худой дизайнер. Отец наконец-то увидел, что я пью, и повез меня в реалибитационный центр. А вот когда я вернулась в состоянии глубокой депрессии, я увидела, что они сделали ремонт почти во всем доме. Почти— потому, что ключи от своей комнаты я забрала с собой.
И с тех пор я пью для того, чтобы забыть. И я буду пить, пока не умру. Моя жизнь невыносима.
Ее монолог наконец-то кончился. Я сидел, затаив дыхание. Она допила коньяк. Разбила бутылку об асфальт, швырнув ее через полулицы.
— Теперь ты знаешь, почему я плачу.
Я решил ничего не отвечать. Да, теперь я знаю. Но это мало что меняет. Я ничем не смогу помочь— разве что стать собутыльником.
Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Мы молчали. Я кусал губы— что же это такое!..
— Давай грустить, — неожиданно сказала Америка. Она подсела ко мне, положила руку мне на плечо. Я вздрогнул от этого жеста и машинально схватил ее пальчики. Холодные, просто ледяные. Как тогда, в душе.
— Давай.
Мы замолчали, но не надолго. Америка была пьяна, и пьяна конкретно— хоть рассказ о семье и взбодрил ее.
— Знаешь, почему надо всегда грустить вдвоем? Потому, что когда тебя одного охватывает меланхолия ты начинаешь сходить с ума и терять связь с миром. Но когда ты грустишь с кем-то, то хоть ощущения и те же, но вы все равно удерживаете друг друга в реальности. Не даете сойти с ума.
Она вздохнула. У меня опыта в групповой грусти не было, но я прекрасно понимал, о чем она говорит.
— Америка… Хочешь… Можешь переночевать у меня.
Она не отвечала. Я повернул голову. Америка смотрела вдаль, чуть откинув голову назад. Я подумал, что она не услышала моего вопроса и сделал вид, что действительно ничего не было, когда она вдруг положила голову мне на плечо. Я весь задрожал. Это было прекрасное ощущение. Ее волосы щекотали мне ключицу и шею, одна рука протянулась через грудь и обняла меня за плечо, вторая нежно проскользнула по спине и в итоге обе ее руки обняли меня.
Я чувствовал себя просто восхитительно в кольце ее рук. Мне было невероятно хорошо— что-то приятно щекотало и билось в груди, но главное чувство— я наконец осознал, что такое «бабочки в животе». И это нельзя описать словами, это нужно прочувствовать на себе.
— Хочу, — она говорила очень тихо, но я услышал ее голос сквозь километры. В тот момент мне хотелось, чтобы Вселенная перестала расти и начала сужаться, как говорил Хоккинг. И тогда она бы остановилась на той стадии сужения, чтобы вокруг нас с Америкой не осталось ничего. И мы бы вечно сидели вот так.
Я неловко опустил ладонь ей на голову и погладил. Несравненное ощущение охватило меня с головы до ног. Я был готов на все, лишь бы этот момент никогда не кончался.
Но он кончился, как и все в этом мире. Америка подняла голову, отпустила руки.
— Поехали.
— Куда?
— Ну, для начала вернем тачку. А потом… Ты знаешь, я бы переночевала у тебя, но мне в голову пришла самая лучшая моя идея за всю жизнь, и остаток этой ночи мне понадобится…