— Американцы чувствуют себя совершенно свободными от всех условностей, которые довлеют над вами, — закончил он.
— Особенно свободной от всех условностей чувствовала себя девица, которую мы видели в пивной, — заметил Москвич
— Вы имеете в виду «Гоу, гоу, герл»? — уточнил мистер Гартвиг. — Вам, советским, непривычны такие развлечения?
— Речь идет не о развлечениях, а о девушке. Ведь она тоже человек.
— Ей платят деньги. Раз в Америке за что-нибудь платят деньги, значит, это стоящее дело. К тому же молодым девушкам часто нравится, когда мужчины смотрят на них жадными глазами.
— А вы бы разрешили своей дочери заниматься этим стоящим делом? — спросил Москвич.
Мистер Гартвиг осекся.
— Ричи! — донесся из комнаты женский голос. — Чего же ты держишь гостей на крыльце?
— Да, да, проходите, джентльмены!
В углу комнаты сидела маленькая худенькая женщина лет сорока пяти и вязала. Над ее головой висела клетка с оранжевым попугаем. Увидя нас, птица нахохлилась, зашуршала крыльями и сказала:
— 3-зз-дравствуйте! В-вв-се идет, к-кк-ак н-ннуж-но!
Мистер Гартвиг почему-то первым делом представил нам не жену, а попугая.
— Замечательная птица, — сказал он, просовывая палец в клетку. — Я купил ее по случаю у одного спившегося матроса, который к тому же был еще и заикой. Он, как видите, слегка попортил товар. Птица нуждается в лечении.
— А как ее лечить? — спросил Москвич.
— В Америке это просто. В Америке есть логопеды, которые выправляют речь даже попугаям. Надо как-нибудь этим заняться.
Помимо попугая, в комнате не было других достопримечательностей. Комната служила одновременно столовой, гостиной и кухней. Вдоль дальней стены расположились газовая плита, холодильник и агрегат для мытья посуды. На низком журнальном столике в красивой рамке стоял портрет молодого капрала.
— Мой сын. Воюет во Вьетнаме. Я с гордостью наклеил звездочку на окно. Пусть все видят, что я воспитал патриота, — понесло опять мистера Гартвига. — Да, господа, мы отстаиваем свободу, любую свободу, кроме свободы разрушить эту свободу.
Он замолчал и посмотрел на нас, словно спрашивая: «Как, здорово я излагаю? Не правда ли?»
— Америка — великая страна, — начал он декламировать снова. — Америка производит товаров больше, чем ей самой нужно, и должна иметь рынки в других странах. Нас хотят лишить этих рынков, и мы вынуждены отстаивать свое право на свободную торговлю любыми средствами, вплоть до штыка.
— Вы хорошо формулируете империалистическую политику, — подзадорил его Вашингтонец.
— Ричи, ты не умеешь разговаривать с людьми спокойно, — укоризненно бросила миссис Гартвиг. — Прошу вас, господа, к столу.
— Конечно, присаживайтесь, джентльмены, — засуетился мистер Гартвиг. — Мы находимся на бывшей территории Мексики, поэтому я решил угостить вас мексиканскими блюдами. Боюсь только, не будут ли они слишком обильными для ваших неподготовленных желудков.
Из уважения к хозяйке мы промолчали. По нашим московским понятиям стол был накрыт без излишней роскоши. Больше того, мы смеем утверждать, что он показался нам весьма скромным. В большой глиняной тарелке лежала обещанная капиталистическая свинья. Не целая, конечно, а в какой-то своей сотой части. Свинина шла в сопровождении отварного риса и фасоли под красным соусом. Стол украшала пузатая бутыль дешевого калифорнийского вина. Бутылку московской водки, которую мы принесли с собой, хозяин поспешно убрал в шкаф.
Едва мы сели за стол, как мистер Гартвиг подскочил и с возгласом: «Чуть не забыл!» — убежал во внутренний дворик. Он вернулся, неся сухую ветку, на которой висели маленькие багровые стручки.
— Это мексиканский перец, — пояснил он. — Ароматная вещь. Попробуйте.
Мы храбро откусили по кусочку багрового перца, и у нас сперло дыхание. Казалось, мы положили в рот по кусочку напалма. Вспотевшие и униженные, с раскрытыми ртами мы сидели перед смеющимся хозяином дома и не могли произнести ни слова.
Демонстрируя свое превосходство перед нами, мистер Гартвиг с удовольствием разжевал два стручка.
— 3-зз-дравствуйте! В-вв-се у нас идет, как н-ннуж-но! — гаркнул попугай.
— Вот именно, — хохотнул хозяин.
Оценив поддержку птицы, он стал развивать перед нами мысль о том, что капиталистическую систему в самом ближайшем будущем ждет небывалое процветание.
— И мы не потерпим, чтобы ваш коллективизм мешал нашему свободному предпринимательству, — пригрозил он нам.
— К слову, а как процветает ваше «Агентство по рекламе и объявлениям?» — спросил его Вашингтонец.
— Какое у него агентство! Только название, — вздохнула миссис Гартвиг. — Ричи работает один. Что-то рисует, если есть заказы, что-то пишет. А ведь нам ежегодно тысячу сто долларов надо вносить в университет за младшего сына. Так хочется, чтобы Стиви получил образование! За дом рассрочку еще не выплатили. И за машину еще платить два года. Конечно, Ричи мог бы зарабатывать и больше, если б не увлекался политикой...
Миссис Гартвиг даже перестала, есть от огорчения. Чувствовалось, что под этой крышей ей живется куда сложнее, чем мужу.
