Пока свидетели ждали второй казни, репортер спросил конвойного:
— Это ваша первая казнь?
— Я видел Ли Эндрюза, — ответил конвойный.
— А для меня это впервые.
— Ну, и как вам? — поинтересовался конвойный.
Репортер скорчил гримасу и сказал:
— В офисе никто не хотел ехать сюда. Я тоже. Но, в общем, думал, будет страшнее. Все равно что нырять с вышки. Только с веревкой на шее.
— Они ничего не чувствуют. Провалился. Хрясь. И точка. Ничего не чувствуют.
— Вы уверены? Я стоял рядом и слышал, как он хватал воздух ртом.
— Ага. Но он ничего не чувствовал. Иначе было бы негуманно.
— Наверно, им еще дают и таблетки. Успокоительные средства.
— Черта с два. Это против правил. Вот и Смит.
— Ну и ну! Я не думал, что он такая букашка.
— Верно. Он коротышка. Но тарантул тоже не ахти какой великан.
Когда Смита вели в «склад», он узнал своего старого врага Дьюи, перестал на миг жевать резинку, ощерился и подмигнул — этакий бесшабашный весельчак. Однако выражение его лица стало серьезным, когда начальник тюрьмы спросил, не хочет ли он что-либо сказать. Его выразительные глаза пристально вглядывались в присутствующих, затем наткнулись на почти скрытого тенью палача, уперлись в собственные, в наручниках, руки. Он посмотрел на свои пальцы, перепачканные чернилами и краской: последние три года пребывания в «галерее смертников» он проводил за рисованием отличных автопортретов и портретов детей, чаще всего это были детишки заключенных. Он делал портреты с фотографий, которые ему давали.
— По-моему, просто позор — вот так отнимать у человека жизнь, — сказал он. — Я против применения смертной казни, против — и морально, и юридически. Может быть, я смог бы что-то дать, что-то такое… — Он как-то вдруг сник, застеснялся, голос стал глухим, еле слышным. — Наверно, нет смысла извиняться за то, что сделал. Даже неуместно. Но я прошу прощения.
Вверх по лестнице. Петля. Повязка. Дьюи закрыл глаза и не открывал их до тех пор, пока не услышал глуховатый треск ломающихся позвонков. Как и большинство американских блюстителей закона, Дьюи был убежден, что смертная казнь является мерой, пресекающей рост серьезных преступлений. Он также считал, что если кто и заслуживал смертной казни — так это Перри и Дик. Предшествующая казнь оставила его равнодушным: но Перри Смит, хотя он и был настоящим убийцей, вызывал в нем другое чувство. Дьюи вспомнил первую встречу с Перри на допросе в Лас-Вегасе: полумальчик-полумужчина, чем-то похожий на карлика, сидел на металлическом стуле, не доставая до пола своими обутыми в сапожки ногами. И теперь, открыв глаза, он увидел те же слегка кривоватые, болтающиеся в пустоте детские ноги.
А ведь Дьюи думал, что со смертью Смита и Хикока он испытает облегчение, чувство выполненного долга, удовлетворение…
Он вспомнил случайную встречу, которая произошла почти за год до казни преступников, на кладбище «Вэлли-Вью», мысленно возвратившись к этой встрече, Дьюи подумал, что для него именно она логически завершала дело Клаттеров.
В дальнем тенистом углу кладбища, почти на границе с широким простором пшеничного поля, среди деревьев, под простым серым камнем похоронены четверо убитых. Когда Дьюи подошел к могилам, он увидел другого посетителя — гибкую девушку в белых перчатках, с копной блестящих темно-рыжих волос и длинными стройными ногами.
Она улыбнулась ему, но Дьюи не мог вспомнить, кто это.
— Вы не помните меня, мистер Дьюи? — спросила она. — Я — Сьюзен Кидуэлл.
Она рассмеялась. Рассмеялся и Дьюи.
— Сью Кидуэлл, ну конечно же! — воскликнул Дьюи.
Он не видел ее с самого первого суда, а тогда она была еще ребенком.
— Как дела? Как мама?
— Спасибо, все хорошо. Мама по-прежнему преподает музыку в холкомбской школе.
— Давно я там не был. Что-нибудь изменилось?
— Поговаривают, что неплохо бы вымостить улицы. Но вы же знаете Холкомб… А вообще-то я там редко бываю. Я поступила в Канзасский университет. А сейчас приехала на несколько дней, надо же навестить маму.
— Это замечательно, Сью. Что ты изучаешь?
— В основном искусство. Мне так нравится в университете. Я просто счастлива. Мы ведь хотели учиться там вместе с Нэнси. Собирались жить в одной комнате. Иногда я думаю об этом, особенно когда чувствую себя счастливой.
Дьюи посмотрел на серый камень, на котором были выгравированы четыре имени убитых и дата четырех смертей — 15 ноября 1959 года.
— Ты часто приходишь сюда? — спросил он Сьюзен.
— Нет, не очень. Господи, ну и жара…
Она надела темные очки.
— Помните Бобби Раппа? Он женился на красивой девушке.
— Да, я слышал об этом.
— К сожалению, мне надо бежать! Было очень приятно повидаться с вами, мистер Дьюи.
— И мне тоже, Сью. Желаю удачи! — крикнул он вслед удалявшейся фигурке.
Сью спешила. Такой же была бы сейчас Нэнси.
Дьюи пошел домой мимо деревьев, оставив за собой просторы неба и пшеничных полей, по которым гулял ветер.