Когда белая магниевая вспышка растаяла, первый, кого мы увидели, был страшный уркаган Третьяков, разрисованный с головы до ног. Он мрачно мерял нас взглядом из-за толстой решетки, будто уже прикидывал размер гроба, время от времени кровожадно чиркал грязным ногтем по горлу и натужно сипел, скаля железные фиксы:
— Бля бу, век свободы не видать!
— И вы, стало быть, такими хочете стать? — спросил старшина дядя Миша.
Мы испуганно помотали головами.
— Бля бу, век свободы не видать, — подтвердил Третьяков.
— Государство об вас заботится — молодым везде у нас дорога, наши дети будут жить при коммунизме…
— Это уже снято с повестки, — напомнил молоденький сержант.
— Да, но все равно — обязательное образование: хочешь, космонавтом становись, хочешь — даже инженером. А вы что? — горестно спросил дядя Миша. — Клешами улицу подметать, танцы-шманцы-обжиманцы-елки-палки-лес густой? У тебя вот брат ни за что убился, и ты родителям огорчение? Ну, с тебя, Киселев, что взять: религия — опиум для народа. А ты, Демин — мало, что отец отсидел?.. А ведь можно и с другой стороны посмотреть, — понизил голос он. — Пятьдесят лет Советской власти! Весь народ, как один… Это же диверсия! — совсем перешел он на шепот. — Знаете, кто такими делами занимается? — он осторожно глянул через плечо на портрет, с которого нацелился на нас орлиным носом Дзержинский.
— Бля бу, век свободы не видать! — снова подтвердил Третьяков и чиркнул ногтем по горлу.
— Может, сообщить надо, — кивнул на Дзержинского сержант.
— Ты че? — испуганно дернулся дядя Миша и вытер платком сразу взмокшую шею. — Родителей вызывай — пускай воспитывают…
Первым забрала Киселя бабка в белом платочке. Она с порога начала кланяться дяде Мише, потом перекрестилась на портрет Дзержинского, а напоследок перекрестила всех нас, включая уркагана Третьякова, который растрогался и уронил скупую слезу.
Потом появился Демин-старший. Он молча взял сына за ухо — Дема как сидел, так и пошел на полусогнутых.
Наконец, пришла перепуганная Антонина и хмурый Леха. Всю дорогу они шагали с двух сторон у меня за плечами, как конвой. Дома Леха снял свой широкий флотский ремень и велел:
— Спускай штаны.
— Ага, сейчас. Только шнурки поглажу, — нагло ответил я. Я был уверен, что Леха только пугает, давит понты перед Антониной, но он вдруг скрутил меня, зажал голову между ног. Я брыкался изо всех сил, но как было справиться с моряком! Антонина сидела напротив, строго сжав губы, как учителка, и одобрительно кивала.
— Матери напишу, так и знай! — крикнул я.
— Мама нам за это только спасибо скажет, — ответила Антонина.
— Я все напишу, чем вы тут занимаетесь!
— А мы завтра заявление подаем! — злорадно ответил Леха, с наслаждением лупцуя меня ремнем. — Теперь ты у меня попляшешь яблочко вприсядку!
Я наконец вырвался и отскочил к двери.
— Так, значит, да? Так? — заорал я сквозь слезы. — Вспомните еще обо мне! Заплачете, да поздно будет!..
Я вылетел в ночной двор. Идти, собственно, было некуда, и я побрел куда глаза глядят. Прогрохотали мимо два фанерных броневика. На бессонной горке, залитой светом прожекторов, лязгала сцепка. Из теплушек на крайнем пути выводили лошадей.
Незаметно я дошел до Танькиного дома. В ее окне на втором этаже горел свет. Напротив рос тонкий тополь, я с трудом забрался по гладкому, будто полированному стволу и заглянул в окно. Танькина мать гладила белье, набирала в рот воды из кружки и беззвучно прыскала на простыню. Между тем, внизу раздались звонкие в ночной тишине дробные шаги — острый частый стук шпилек и размеренный лязг подкованных ботинок. Танька и Кочет подошли и встали друг напротив друга прямо подо мной. Я не успел вовремя соскользнуть вниз и теперь, затаив дыхание, висел у них над головой, покачиваясь на тонком стволе.
— Ну вот и пришли, — сказала Танька.
— Ага, — подтвердил Кочет.
— Мать не спит, — глянула Танька на свое окно.
— Ага.
— Ну, скажешь? — спросила Танька.
— Чего?
— Ты обещал потом сказать, помнишь, на танцах, перед тем, как взорвалось?.. Ну, в общем… как ты ко мне относишься…
— Нормально, чего? — пожал плечами Кочет.
Мне сверху видно было, что Кочет скучно переминается: чего тут торчать-то, или делом заниматься, или расходиться. Но Танька внизу этого не замечала, она кокетливо чертила носом туфельки по песку, ей хотелось услышать красивые слова. Я испугался, что она, чего доброго, заговорит про чудную погоду, про звезды, поднимет глаза и увидит меня в метре над головой.
— Ну, ты же раньше со Светкой ходил, а теперь со мной… — наводила его на тему Танька.
— Ну да, — согласился Кочет.
Танька, видимо, поняла, что ничего от него не добьется, поэтому еще раз оглянулась на окна и произнесла пароль:
— Холодно уже, а так домой не хочется…
Кочет встрепенулся — все же вечер не пропал даром. Он снял пиджак, набросил ей на плечи и сразу обнял.
Танька запрокинула голову, подставляя губы… Она меня первая и увидела — я летел прямо на них. Она взвизгнула и отскочила. Я дубасил Кочета кулаками, а он, ошалевший от неожиданности, отступал и отталкивал меня длинной рукой: